Ultima Forsan

Я чувствую боль от упёршегося в основание шеи наконечника копья, чувствую, как между лопатками струится кровь. Крысолюд, держащий оружие, и не думает давать мне послабление. Его только радуют причиняемые мне дополнительные страдания.

- Ты – мой, - в третий раз за эту ночь произносит тиран. – Я – твой Господин, признай это, прекрати сопротивляться, и боль уйдёт…

Он уже повторял сегодня эти слова дважды, но к кому обращался, не знаю.

Я и не думаю сопротивляться. У меня нет на это сил – ни физических, ни духовных. Я сломался в тот момент, когда Абеле сообщил, что выхода из дома нет.

Дальше действовал уже рефлекторно – животные инстинкты вели меня, а не воля к жизни. Я должен был драться, потому что так велит самый сильный из них – инстинкт самосохранения. Но теперь пасовал и он. Перед натиском силы тирана, называющего себя Господином, удержаться не может, наверное, ничто.

Я подчиняюсь этой могучей силе, не пытаюсь даже сопротивляться. Воли нет, инстинкты забиты – ничто не мешает тирану подчинить меня, как остальных.

Его сила проникает всё глубже в меня, и вдруг тиран отшатывается. Он отпускает мою голову, и я безвольно валюсь на грязный пол. Крысолюд тут же пользуется моментом, чтобы поставить ногу мне на спину. Теперь мне уже никак не подняться.

Тиран, зовущий себя Господином, отступил на несколько шагов, прижимая руки к лицу. Я же почувствовал, что его сила получила отпор, нечто внутри меня заставило тирана отступить. И, кажется, даже нанесло ему урон. Быть может, пострадала только его гордость, но и это уже немало.

- Прокажённый, - выдавил тиран. – Тварь… Проклятая тварь… Проклятая зараза… Прикончить его!

Однако после происходит нечто. У меня нет слов, чтобы описать это – ни в одном из языков мира не найти слов, которые могли бы хоть немного дать понять мои ощущения, мои чувства, которые как будто взорвались, сошли с ума. Я видел ушами, слышал запахи, кожей ощущал цвета, свет и тень. Все чувства перемешивались раз, другой, третий, как будто нечто поставило перед собой задачу свести меня с ума.

Я потерял себя в этом безумном водовороте, и лишь одно было неизменно. Моё проклятье, моя болезнь, что страшнее чумы: проказа, она жгла меня изнутри, не давала расстаться с собой окончательно.

Когда всё закончилось, я остался лежать на грязном полу, глядя в потолок. И лишь одна мысль не давала мне свалиться в тёмные пучины безумия: «Можно ли болеть чумой и проказой одновременно? Можно ли быть проклятым дважды?».

***

Кожаное лицо ждал меня один.