Двойной фантом (Краденая магия - 5)

Я снова повернулся к морю: ну да, волны, чайки, буревестник… Гм, я думал, он огромный, уж точно многим крупнее чайки, а вовсе не наоборот. Как там… «Гордо реет… черной молнии подобный…»[1] А этот разве реет? Так, порхает… И не такой уж он и черный, по крайней мере, снизу. Горе-писатель буревестника вообще видел живьем?

– Пѝнгвина только не хватает, – пробормотал я себе под нос.

– Какого еще пѝнгвина? – пришел черед Милане меня недопонять.

– Жирного. Или глупого, не помню.

– Шутишь? Откуда в Крыму пингвины?

– Обязательно нужен, хотя бы один, – кисло хмыкнул я.

– Ты тоже чувствуешь? – спросила Воронцова.

– Что чувствую?

– Что близится буря?

– Так видно же, – небрежно показал я на море.

– Это так, легкое волнение, – поморщилась девушка. – Да я и не о погоде.

– А о чем?

– Что-то грядет… Что-то совсем нехорошее. Провидица из меня так себе, но сегодня работала с Корниловым – как раз над предчувствиями.

– Нет, я чисто о погоде, – поспешил заверить я. – И еще, наверное, о поэзии. У нас стихи такие есть… Вернее, не совсем стихи, они без рифмы. Но как раз о буревестнике… и прочих птичках. Там смысл: пусть сильнее грянет буря! – продекламировал я.

– Допросишься… – скривилась Воронцова.

– А никогда не хотелось сказать: а гори оно все синим пламенем?! – неожиданно для самого себя разошелся я.

– Ну уж нет, – покачала головой Милана. – Какой ни есть, это мой мир. И я им дорожу, – в словах ее мне послышался упрек.

«Отнюдь не послышался!» – менторским тоном заметил Фу.

– Я к Светке заглянул, – словно бы в собственное оправдание проговорил я.

– А, тогда понятно…

Мы замолчали.

Свистел ветер, плескались волны, где-то вдали громыхнуло. Гроза? Зимой? Хотя в Крыму, наверное, бывает… Так, глядишь, и до пробоя дело дойдет – может, кстати, это его и предощутила у Корнилова Воронцова?

«Нет, сударь, пробоя не будет, – уверенно заявил Фу.

Ну, нет так нет. Я против, что ли?

Снова прогрохотало – уже будто бы ближе, но молнии я не видел. Чайки вдруг почему-то бросились врассыпную, и только пресловутый буревестник, как ему и положено, невозмутимо продолжил кружить над морем, радостным криком приветствуя разгул стихии.

[1] М. Горький.