Сломанный мир

— Какой бы ни была причина, она никогда не оправдает содеянного, — говорю, опуская руку и находя ладонью опору на столешнице.

— Так мне что, теперь плакать по каждой придушенной белке? Может, пора простить себе эту смерть? — продолжает наседать на меня девушка.

Что ж она никак не успокоится! С каждой фразой давит все сильнее, да так, что внутри словно затягивается крепкий узел, мешающий дышать свободно.

Мне действительно жаль отца. Пусть он был не самым лучшим человеком и заставлял мать страдать, но, так или иначе, в моей памяти еще хранятся отрывки из вполне счастливого детства: где мы вместе играем в футбол во дворе, где он учит меня кататься на велосипеде или то самое воспоминание, в котором мы всей семьей веселимся в парке развлечений.

Но дело вовсе не в самобичевании. Даже знай я тогда, что мое отчаянное желание убить реализуется, то все равно не смог бы просто смотреть, как этот изверг, зовущийся моим отцом, безжалостно избивает свою жену. И мне больно от того, что, сохранив жизнь матери, в ее глазах я стал намного хуже тираничного мужа, настоящим монстром.

— Мне не за что себя прощать. Он сам виноват в таком исходе, — в своих словах я не сомневаюсь, однако они все равно даются мне тяжело.

— Тогда какого дьявола, ты не позволяешь ей проснуться?! — рявкает Клеа, в возбуждении вскакивая на стуле.

Брови сами ползут вверх. Вот это экспрессия… Может ей тоже настоечки хлебнуть? А ведь все мои старания коту под хвост. Сам вот-вот потеряю душевное равновесие.

Так ничего и не ответив, я отворачиваюсь к плите, тянусь к дверце навесного шкафа, открываю и достаю плоскую белую тарелку. Оставляю ее на столешнице и выдвигаю ящик с приборами рядом с собой. Вооружившись вилкой, возвращаюсь к сковороде и, подцепив яичницу зубчиками, ловко стаскиваю еду на тарелку. Клеа все это время терпеливо молчит.

— Думаю, тебе пора уходить, — наконец небрежно бросаю за спину, попутно разделяя порцию на кусочки.

— Если ты не скажешь, в чем дело, я не смогу тебе помочь, — голос девушки звучит расстроено. — Скажи… ты ведь слышал своего феникса раньше, да?

А ведь не врет. Правда помочь хочет.

— Слушай, — прекращаю возиться с яичницей. — Поверь. Не надо ее будить, — я стараюсь говорить как можно спокойнее, но голос все равно предательски дрожит. — Она чудовище.

***

— Я не ослышалась? Ты сказал «чудовище»?

Алан не отвечает.