Черные руны судьбы

– А то еще заблудитесь от великой святости и мудрости…

- Э… мня, у… - промямлил Эрвин, борясь с онемевшими губами.

- Надо же, а мне казалось, что вы умеете разговаривать, - шагавшая впереди девушка оглянулась, он увидел ее смеющиеся глаза, и вновь смешался, хотя дальше было вроде некуда.

И странное дело, куда бы он не отводил взгляда, его тянуло к рыженькой дочери лекаря… Так цветок поворачивает венчик за солнцем, железные опилки влекутся к особому камню, называемому магнетитом, вещи, обладающие сродством, стремятся обратиться друг к другу.

Но о каком сродстве может идти речь здесь?

Или он, несмотря на жизнь в монастыре, ежедневные молитвы и чистоту духа, не свободен от пагубных устремлений, и Хаос тянет к послушнику руки, нашептывая сладостные мысли, внушая гнусные желания… например, дотронуться до этого гибкого стана, взять девушку за руку.

Так задумался, что едва не налетел на Корделию, когда та остановилась.

- Вот ваша комната, - сказала она.

- Да, эге… гхы… спасибо, - выдавил Эрвин, одновременно мечтая, чтобы она побыстрее ушла, и чтобы никогда не уходила.

Девушка скользнула мимо, задев его плечом, и юноша дернулся, точно после змеиного укуса. Чувствуя, что лицо его пылает, он подошел к кровати, опустился на колени, и принялся молиться, обращаясь к властителю мира, мешая слова из разных воззваний, нарушая канон.

Но молитва, чуть ли не впервые в жизни, не помогла, на душе не стало спокойнее, и образ Корделии не исчез из головы. Он улегся под одеяло, положил компресс на место, и попытался уснуть, надеясь, что хотя бы так станет легче, но не сумел даже задремать, не смог изгнать порочные мысли…

За окном окончательно стемнело, в комнате сгустился сумрак.

Эрвин лежал, как в лихорадке, время от времени его начинало трясти, и он понимал, что вчерашний удар по затылку тут не при чем. Куда бы он ни смотрел – в очаг, где багровели угли, на потолок или в самый темный угол – он видел одно и то же: ее волосы, ее улыбку, ловкие движения.

Или это и вправду было искушение Хаоса, стремившегося погубить человеческую душу, или он испытывал то, о чем слышал, и что боялся даже назвать, но Вечный то ли не мог, то ли не хотел помочь своему слуге.

Где-то вдали громыхнула входная дверь, донесся голос Корнелия, реплика его дочери. Вскоре лекарь вошел в комнату, держа подсвечник с единственной, но очень толстой свечой.

- А вот и я! – объявил он громогласно. – А ну вставайте, господин, пора ужинать.