Век героев

Змеи то в кольца свивались, грудного ребенка схвативши,

Поздно рожденное чадо, с рожденья не знавшее плача,

То, развернувшись опять, утомившись от боли в суставах,

Выход пытались найти из зажимов, им горло сдавивших…

…Третьи уже петухи воспевали зари окончанье,

Тотчас Тиресия – старца, всегда возвещавшего правду,

В дом позвала свой Алкмена, про новое чудо сказала

И повелела ему раскрыть его смысл и значенье...

...Так вопрошала царица. И вот что ей старец ответил:

«Счастье жене благородной, Персеевой крови рожденной!

Счастье! Благую надежду храни на грядущие годы.

Сладостным светом клянусь, что давно мои очи покинул,

Много ахеянок, знаю, рукою своей на коленях

Мягкую пряжу крутя и под вечер напев запевая,

Вспомнят, Алкмена, тебя, ты славою Аргоса будешь.

Мужем таким, кто достигнет до неба, несущего звезды,

Выросши, станет твой сын и героем с могучею грудью.

Между людей и зверей с ним никто не посмеет равняться…»

Феокрит, «Геракл-младенец», 4-3 вв до н.э. (Перевод М.Грабарь-Пассек)

1

Праздник Апатурии, завезенный в Аонию из соседней Аттики, за полвека прижился в Фивах так же прочно, как аттические оливки.

Оливки и праздники – только этим аттическое захолустье могло поделиться с остальной Элладой, зато уж в оливках и в праздниках афиняне действительно знали толк!

В первый день Апатурий в Фивах с раннего утра к алтарям повели жертвенных животных, и вскоре запах крови повсюду заглушили упоительные ароматы жарящегося мяса. С тех пор, как мудрый Прометей научил людей приберегать для себя лучшие куски жертвенной туши, оставляя богам кости, шкуру, жир и молитвы, жертвоприношения стали прелюдией к веселому совместному пиру: олимпийские боги, вдыхая чадный запах, пировали в заоблачных чертогах, а люди угощались жареным мясом внизу, на земле.

В этот день в городе не было торжественных шествий к храмам Зевса, Артемиды и Аполлона, зато во всех домах чествовали богов-покровителей фратрий[1], совершая первое возлияние молоком и медом в честь Гестии, богини домашнего очага.

Ибо чего стоит жизнь метанасты, выброшенного из своей фратрии, отвергнутого своим племенем и родом? Жизнь его не стоит даже порванной сандалии, участь его безотраднее участи раба! За раба может вступиться хозяин, но за метанасту обычно не вступается никто; его путь останется безвестным, его смерть не будет отомщена, и даже после смерти он рискует вечно маяться на берегу Ахеронта, если чужие люди из жалости не совершат над его телом погребальный обряд...