Век героев

Это Лицо росло, затемняя собою солнце, закрывая собою все небо, не оставляя в мире ничего, кроме режущего ужаса и смертной тоски – да что перед ним были Акко, Мормо и Алфито, смешные буки, которыми пугали в Долине Лани непослушных детей!..

...И в ту ночь, когда Иолай впервые уснул под крышей дома Амфитриона, Лицо снова привиделось ему.

Он лежал тогда в маленькой комнате на неслыханно мягкой кровати – дочиста отмытый, натертый благовонным маслом, с чистыми, тщательно расчесанными волосами (служанка Алкмены Галантиада полдня терпеливо распутывала его жуткие свалявшиеся колтуны), до одурения объевшийся божественно вкусной едой.

В соседней комнате давно уже заснули Геракл и Ификл, а Иолай все никак не мог уснуть в непривычной сытости, мягкости и тепле, все покачивался на ременной сетке кровати, вспоминая многокрасочный шум недавнего пира, пока сон наконец не подобрался к нему...

И тотчас над ним обрадованно нависло Лицо, распахнуло хохочущую пасть, уставилось сверху черными дырами глаз, сковало по рукам и ногам непереносимым ледяным ужасом – так сковывает самый свирепый горный мороз, ероша волосы на всем теле, скрючивая судорогой пальцы, неумолимо подбираясь к сердцу, чтобы стиснуть его в последний раз когтистой лапой и остановить.

– Иолай! Иолай! Проснись!..

– А?! Что?!

Он вскинулся, дрожа и задыхаясь, замахнулся кулаком на того, кто наклонился над ним в темноте... Но его кулак перехватила маленькая сильная рука, а в следующий миг он узнал голос Геракла:

– Тебе что, приснилось что-нибудь? Ты так кричал.

– Я?.. – выдохнул Иолай, снова падая на постель, на покрытые льняными простынями овчины.

Его колотила судорожная дрожь, от намертво стиснутых челюстей ломило в ушах, теплые струйки пота противно щекотали виски.

Из соседней комнаты донеслось сонное ворчание Ификла...

А в этой комнате было не так уж темно: в узкие окна под потолком врывались лучи лунного света, но кровать, по счастью, стояла в самом темном углу, и Геракл не мог разглядеть его лица. А Иолай не видел лица Геракла, он видел только, как тот топчется рядом, кутаясь в регею[4]; наконец сын Зевса нерешительно присел на краешек кровати и тихо сказал:

– Знаешь, мне, бывает, тоже тако-ое приснится! Но ты не бойся, тебя здесь никто не.

– Я ничего не боюсь! – взвившись на постели, звеняще воскликнул Иолай.

– Да, я знаю, ты очень смелый человек! – согласился Геракл.

Иолай ощетинился еще больше, пытаясь отыскать в его голосе ловко упрятанную насмешку...