Век героев

Разбавленное водой вино, зажаренное над костром мясо оказались просто восхитительными, но самое главное, никто не мешал Гераклу есть и пить, донимая его сотней глупых вопросов: «Неужели ты и есть тот самый Геракл? Сын громовержца Зевса и аргивянки Алкмены? Тот, которому Тиресий предрек великие подвиги и бессмертие? А это правда, что Млечный Путь образовался из пролившегося молока Геры, когда ты в младенчестве укусил ее за грудь?»[1]

Млечный Путь уже светился в темном небе во всей своей красе, и Скорпион распростер над Кифероном звездные клешни, но пастухи не глядели в небо, они негромко толковали о вполне земных делах: о том, что завтра надо бы починить размытую ограду верхнего выгона, о том, что этим летом козья мук`а и сухостебель наверняка уродятся лучше, чем в прошлом, и о том, что Кера вот-вот опять ощенится, пора бы уж решить, сколько щенков ей нынче оставить – одного или двух?

– Вот бы овцы всякий раз приносили по стольку ягнят, по скольку щенков приносит эта сука!

– А сколько она принесла в прошлый раз? – рискнул спросить Геракл.

Пастухи задумчиво посмотрели на него, и Автоной после обстоятельного размышления ответил:

– В прошлом году у нее народилось десять пискунов, а в запрошлом – двенадцать...

– Одиннадцать, – возразил Гальс, самый молодой из пастухов, тощий лохматый парнишка чуть постарше Геракла и Иолая. – Один щенок был дохлым, забыл, что ли, Автоной?

– Ну и что ж, ощенилась-то она все равно двенадцатью! Не всякая свинья выкидывает столько.

– Моя Клеопатра однажды выкинула шестнадцать! – похвалился крючконосый морщинистый Авсон.

– Кто такая Клеопатра? – шепотом спросил у Иолая Геракл.

– Почем я знаю, спроси у него!

– Нет, спроси лучше ты...

– Эйя, Авсон! А кто это – Клеопатра?

– Клеопатра – моя лучшая свинья! – явно потрясенный таким невежеством Иолая, ответил старый Авсон. – Вот помню, когда ухлопали орхоменского царя, она пробежала от рассвета до полудня отсюда аж до самых Фив – рысила, что твой фессалийский жеребец, клянусь великим Паном! А после того, как мы замирились с минийцами, она опоросилась тринадцатью поросятами, и ни единый сосунок не подох! А в следующем году.

Было ясно, что пастухи уже не в первый раз слушают воспоминания старика, но все равно они терпеливо внимали рассказу об удивительной свинье Клеопатре, не забывая в нужных местах понимающе хмыкать и кивать.