Век героев

Ификл тихо хмыкнул, но не решился в присутствии родителей на насмешку.

И Иолай как будто бы оглох и онемел...

Геракл уже знал, как каменно он умеет молчать в ответ на некоторые вопросы.

– Где ты живешь?!

Иолай напряг плечи при этом сердитом окрике, но снова ничего не ответил, и тогда полемарх, усмехнувшись, повернулся к жене.

– Метанаста! – коротко бросил он. – Ладно, пусть Мелесий отведет его в комнату рабов и накормит...

Иолай резко сжал кулаки, и Геракл понял, что следующим его движением будет отчаянный рывок к выходу.

– Он мой родич!

Ификл сдавленно булькнул, а Иолай медленно повернул голову... Светло-зеленые глаза встретились с темно-серыми глазами, и маленький острый кулак в руке Геракла разжался, повернулся и снова сжался, вцепившись ладонь в ладонь.

Амфитрион высоко поднял брови, шагнул вперед, однако вся его решимость как будто иссякла на этом шаге.

Мегарон заполнила гулкая тишина, и никто никогда не узнал, о чем думал полемарх Фив в те нескончаемо долгие мгновенья, когда он молча смотрел на своего пасынка-полубога, крепко сжимающего руку нищего мальчишки в ожидании решения приемного отца.

Может, бывший правитель Тиринфа думал о том, что богиня Тюхэ[3] слишком неравномерно распределяет свои дары среди смертных, бросая под ноги одним лепестки роз, а другим – только их колючки? И что напрасно он надеялся когда-то, потеряв и свое царство, и царство жены, что на этом для них закончится проклятие рода Пелопидов.

Но вот настал тот день, когда Зевс решил поделиться своим семенем с Алкменой – и тогда полемарх понял, что проклятье только-только начало разворачивать черные крылья над его семьей.

О великие мойры, да разве он просил о высокой чести воспитывать сына Зевса, предназначенного громовержцем для неведомых грозных дел? Нет, он никогда об этом не просил, и уж лучше б ему было вновь и вновь выносить кровь и грязь войны, чем терпеть дурацкие слухи, назойливыми воронами вьющиеся вокруг его дома с тех пор, как Тиресий предрек рождение у Алкмены будущего великого героя!

С того треклятого дня у фиванской рвани как будто не было других дел, кроме как обсуждать все, что происходит в доме полемарха, на все лады трепля имя Амфитриона, Алкмены и их сыновей.