Между Раем и Адом

Скорее всего она убежала к себе с рассветом, а может, когда услышала первые шаги в коридоре.

Сев на кровати, я прислушалась к телу. Вроде оно перестало ныть. При ближайшем рассмотрении оказалось, что шрамов почти не осталось, разве что пару штук. Вызвав крылья я их осторожно осмотрела. Пара серьезных, но затянувшихся ран. Наверняка будет тяжеловато летать, но не до рези в глазах.

Надев школьную форму — чёрную блузку и такого же цвета приталенную юбку в пол, — я направилась в столовую.

Пока шла по длинному коридору, что простирался от моей комнаты вправо, всё думала о том, что же мне скажет отец.

Конечно, ни в одном из вариантов я не слышала чего-то приятного. Так-то мои ожидания заботы и ласки от него уже давным-давно канули в небытие. Пришло смирение и признание, что всё это направлено больше на Эмми с Катрин, но никак не на меня.

Поворот налево, лестница вниз. Спустившись по ступенькам, я свернула вновь налево, почти что за лестницу и, пройдя ещё пару метров, оказалась в столовой.

Светлая комната озарялась сотнями лучами солнца, проходящими сквозь витражи на окнах и рисующими на стенах причудливые узоры. Если не задумываться об окружающем интерьере, то можно даже решить, что кто-то решил позавтракать в самой церкви.

За столом, расположенном в центре, уже сидели отец, Катрин и Эмми.

Близняшка, похоже, решила сделать вид, что меня тут нет и продолжила пить из золотого кубка нектар.

Пройдя на своё место, которое было ровно напротив отца, я очень тихо сказала «доброе утро» и, опустив взгляд на еду, принялась за неё.

Отец же очень долго и пристально глядел на меня, после чего задал вопрос:

— Тебя сегодня кошмары мучили? Ты кричала. И очень громко, — он потянулся за чайником и налил себе чая.

Подозрительно покосившись в его сторону, я убедилась, что отец обращается именно ко мне, а не к сёстрам. Интересно.

Но вот я, не ожидавшая такого, чуть было не подавилась едой. Благо, кусок достаточно быстро проскочил, не заставляя долго кашлять.

— Да так, ничего особенного. А с чего это тебя интересует? — подозрительно спросила я, ведь привыкла, что в его речи, в абсолютно любой фразе, обращённой ко мне, есть подвох.

— Ты — моя дочь.