Изнанка. Том 2.

Надо бы, возможно, создать закон наследования, где трон достается достойнейшему, а не старшему. Но с другой - придет, скажем, мой внук или правнук и отменит этот закон уже на основании своего императорства. А чтобы такого не случилось, я должен достичь величий первого императора, а это, откровенно признать, неосуществимо. Первого привилегий на то и нерушимы, что он первый, а не потому, что исключительно он был велик. Коротко говоря, первый на то и первый, потому что он первый. Тавтология.

Новый раздирающий нутро крик вывел меня из положенного равновесия, и я вздрогнул неподобающе.

Я слышал много раздирания, находясь на поле битвы, но к ним привыкаешь и перестаешь уже обращать внимание, к тому же одно стон раненого война, и совсем другое визг собственной жены. При первых родах я такого не припомню. Но, будь это не красиво, а стоит признать, тогда меня заботил лишь наследник, ибо к ней я относился лишь, как к супруге, а не любимой. Сейчас же… любовь. Забавно, собственно, получилось: у всех любовь со временем проходит, а у нас зародилась.

И еще один, на этот раз тонкий визг, не разрывной глотки, а глубокий от самых легких, как у церемониального глашатая - плачь ребенка. Услышав его, слуги рядом облегченно вздохнули, женщины и вовсе начали лить одинокие слезы, капающие на беленые зубы, мужчины откровенно жали друг другу руки, хотя и старались делать это сдержанно.

- Поздравляем вас, ваше величество!

- Пусть свет одарит его силой и счастьем!

- Да горит его пламя ярко.

Поздравления сыпались отовсюду. Все пытались сдержать порыв, соблюсти приличия, но увидев, что даже сам император покрылся небольшой испариной, а сейчас откровенно так счастлив, они тоже стали вести себя более откровенно, кто-то даже позволил себе жест, коснувшись моего плеча, впрочем, тут же смутившись, но увидев мою ободряющую улыбку, стеснительно засияли. Формальности формальностями, но, когда люди видят, что император тоже человек, верность в них каким-то странным образом лишь возрастает, чем я порою и не пренебрегал.

Я стал перед дверью, ожидая, когда её откроют. Простоял так десять секунд, двадцать, тридцать, и после, наверное, почти пройдя минуту, я призадумался, в чём дело. К тому же, краем уловил какой-то подозрительный шум, будто бы за этой самой дверью шелестела одежда, как бывает при нервно быстрой ходьбе, почти что беге, чем-то средним; между. Страх и предчувствие чего-то нехорошего кольнуло нутро.