Книга I: Грешник

– А что тебя смущает?

– Но ты же сопляк! – Возмутился юнец, как будто это не я сейчас отделал их обоих, не поднимая задницы с телеги. – Что ты можешь нам предложить?!

– Предлагаю вам один золотой на двоих, если вы сделаете все так, как я скажу.

Глаза грабителя тут же загорелись алчностью, и он подобрался, как готовящаяся к прыжку лисица. Но природная подозрительность жителя неблагополучного пригорода заставила его воспринять мое предложение с настороженностью.

– Ты врешь! – Безапелляционно объявил он.

Белобрысый кивнул головой в сторону телеги, имея в виду, видимо, не только ее, но и запряженную в нее старую кобылу, которой совсем скоро уже предстояло отправиться на покой. Но я в ответ только ухмыльнулся.

– Откуда тебе знать? – Поддразнил я его, ненадолго выудив из-за пояса свой полупустой кошель и позвенев оставшейся медью.

– Покажи! – Тут же потребовал юный наглец, но был безжалостно послан.

– Облезешь! Сначала работа, потом награда.

– Тогда деньги вперед, – самоуверенно заявил разбойник, – иначе мы ничего не станем делать!

– Не-а, – весело помотал я головой из стороны в сторону, – вы не станете ничего делать по другой причине. Ведь если ты сейчас откажешься, я просто вас обоих прирежу, только и всего.

– Ты не посмеешь! – Разъяренно зашипел подросток, но я заметил, как испуганно расширись его зрачки.

– Я же что? – Перебил я болтуна. – Слишком юн? Разве это кому-то когда-то мешало? Вот, смотри…

Я сделал вид, что усиливаю нажим на сай и немного доворачиваю кисть, словно собираюсь медленно продавить острие в шею бессознательному грабителю.

– Стой, не убивай его! Не надо! – Голос сообщника зазвучал так надтреснуто, словно он готовился расплакаться, и я, вполне удовлетворенный его реакцией, показательно усмехнулся еще шире.

– Что такое? Ты же был уверен, что я не посмею?

Мне совсем не нравилось строить из себя кровожадного убийцу, но в конкретной ситуации это было просто нужно. Заставить более старших ребят иными способами сделать то, что нужно мне, не так-то и просто. Зачастую дети улиц понимают только один язык – язык насилия и жесткости.