Зона 51. Начало

Сфера мигнула и погасла, превратилась в чёрный непрозрачный шарик, и вся земля в один момент рухнула вниз. Иван передёрнул плечами, представив, как размозжило бедного крота. Представив, что на его месте мог быть он сам. Поднявшись, он на автомате поправил лямки рюкзака и отстранённо подумал — надо же, самое ценное не потерял. Четыре зарплаты, было бы жалко. Растерянно потоптался на месте, собираясь с мыслями, и решил: сначала — выяснить, всё ли в порядке с «Алыми парусами»? Потом — на всех парах домой, к семье. Иван скрестил пальцы, молясь всем богам разом, чтобы с родителями и братом ничего не случилось.

О худшем думать не хотелось.

Перепрыгивая через поваленные деревья, он побежал к Дому Культуры, когда где-то справа раздался сдавленный стон. Иван хотел притвориться, что ничего не слышал, но совесть не позволила — он сделал два шага, сплюнул и со злостью развернулся, направился в сторону, откуда доносилось болезненное хныканье. Обошёл пару ям, продрался сквозь кусты. Застыл на полушаге. Пустой желудок неприятно сжался, и к горлу подкатила желчь.

Зрелище было столь отвратительным и фантасмагоричным, что разум Ивана отказывался его воспринимать.

Максиму не повезло.

На него упало дерево — переломило ровно пополам, по животу. С одной стороны — верхняя часть тела, с другой стороны — нижняя. На ветках намотаны синеватые кишки. Повсюду кровь. А грудь и голова изуродованы этим. Но он был жив. Лежал, корчился и стонал.

Это преломляло пространство. Выворачивало. И вместе с пространством оно выворачивало вещи.

Растения. Живых существ. Голову Максима вытянуло, сплющило и свернуло спиралью. Один его глаз торчал рядом с ухом, другой — моргал изо рта. Шея истончилась, выкрутилась, перекосилась и была похожа на кривую тонкую ветку, поломанную в нескольких местах. Его грудь и плечи непрерывно трансформировались — перетекали из одной омерзительно-неестественной формы в другую. Их раздувало, корёжило, раскатывало в блин.

Максим плакал.

Наверное.

Наверное, его невнятные стенания можно было назвать плачем.

Увидев Ивана, он попытался что-то сказать. Его изуродованный рот закрывался и открывался, глаз в глубине его глотки бешено вращался, язык извивался блестящим слизнем. Максим поднял руку, и она — обыкновенная человеческая рука — на фоне изуродованного тела выглядела как откровение. Вот оно, подумал Иван, вот оно. Человеческая жизнь так хрупка. Секунду назад ты был здоров и весел, а сейчас единственное… Единственное нормальное, что от тебя осталось, — это рука.