Трижды заклятый или СЛАМОНА

Правда, не знаю, какая польза будет от «присмотра» призрачного рыцаря, который даже не понял, что у него не один крестник, а два.

– Один. Дэвид – принц и живет во дворце в Запределье. Джон – сирота и живет в Пределе в сиротском доме. И все-таки это один и тот же мальчик… Хоть и разделенный телом и душой.

– От вашей магии можно спятить, – проворчал Рыцарь-Бродяга. – Может, не зря при моей жизни колдунов и магов сжигали на кострах.

Король вгляделся в светлые глаза, ярко поблескивающие в щели забрала.

– Значит, ты не творил никаких заклинаний перед тем, как стать призраком? Не делал магических жестов?

Рыцарь-Бродяга медленно покачал головой.

– Я не колдун, Ильмар. Нет, я не делал ничего такого. Битва была неравной, но я дрался, покуда мог… и пел.

– Пел?

– Я был не только рыцарем, но и трубадуром, и в своем последнем бою пел песню, с какой по утрам обычно отправлялся в дорогу… Эй, ты что?

Ильмар с огромным усилием сел. Призрак машинально потянулся, чтобы поддержать друга, но закованная в черную перчатку руку прошла сквозь спину умирающего короля, как прядь тумана.

– Открой… дверь, – прохрипел Ильмар.

Рыцарь-Бродяга очутился у двери и извлек из ножен темный меч.

– Мой единственный магический дар я получил от тебя: меч, который может рубить так, будто он не призрачный, а настоящий. Ни один рыцарь не пожелал бы лучшего дара.

Темный клинок рассек засов быстрым точным движением. Несколько мгновений по ту сторону двери царила тишина, потом створки с грохотом распахнулись, и сквозь призрака проскакал могучий белый единорог.

– Что еще я могу сделать, дружище? – спросил Рыцарь-Бродяга.

– Спой ту утреннюю песню.

Ильмар попытался забраться на спину Бурана. Вбежавшие в палаты скельды бросились на помощь королю, но он заставил их отступить гневным криком:

– Назад!

– В дорогу, мой друг, в дорогу, – запел Рыцарь-Бродяга, глядя на Ильмара, ведущего свой последний бой.

Коня оседлай скорее,

Свой меч наточи на камне,

Проверь стремена, подпруги.

Поднимется скоро солнце

И высушит быстро росы,

Которыми пыль прибита

На сером холсте дороги...

Хрипловатый голос трубадура гремел так, что скельды, впервые услышавшие его пение, удивленно запереглядывались.

Король наконец-то сумел вскарабкаться на широкую спину единорога.