Пепел моего сердца

Голова-валун, лысая, бугристая, покрытая шрамами и насечками, утоплена в плечи, на каждом из которых по сундуку. Он бос и одет лишь в полотняные штаны, а медвежья шкура, заменяющая плащ, вряд ли способна защитить от ветра.

— Не бойся, — шепотом сказал Урфин.

Существо — Тисса всерьез усомнилась в принадлежности его к человеческому роду — замерло в трех шагах. От него смердело потом, жиром и козлиной шерстью.

Оно раскачивалось и ворчало.

— Спокойно, Агхай. Свои.

Разве оно понимает?

Понимает.

— Груз — туда. Туда.

Существо кивнуло, развернулось и неторопливой, какой-то утиной походкой двинулось в туман.

— Идем. Лошади ждут.

Две. Пегий мерин с впалой грудью и вполне крепкая, округлая кобылка.

— Получше не нашлось? — Урфин осмотрел лошадей придирчиво, хотя было ясно, что с его кирийским жеребцом они ни в какое сравнение не идут.

— Ты сам хотел неприметных, — ответил туман. — В городе поменяешь.

— До города еще доехать надо…

Урфин подсадил Тиссу и, убедившись, что падать она не собирается — в мужском седле сидеть было не в пример удобней, чем в женском, — выпустил-таки.

— Держись рядом. Тут лиг пять до села. Переночуем.

Пять лиг — немного, но Тисса давно не ездила верхом.

Кобылка шла тряской рысью, и подковы звонко цокали по камням. Туман почему-то не спешил проглотить и этот звук, словно им вычерчивая на земле след, по которому двинется погоня.

Например, тот ужасный великан…

Погони не случилось.

Урфин выбрался на дорогу и пришпорил жеребца, который, впрочем, шпоры проигнорировал.

А вот Тиссе было хорошо.

Туман рассеивался, и седоватое еще небо рассыпало звезды. Острый край луны зацепился за вершину ели, и дерево покачивалось, скрипело, словно желая избавиться от нежданного украшения. Лес подбирался к самой дороге, порой приподнимая корнями камни или выпуская одичавшую молодую поросль на самый тракт.

Где-то далеко ухала сова.

И Тисса сама не заметила, как путь окончился.

Деревня вытянулась вдоль тракта, но не удержалась на границе, расползлась в стороны: теснили друг друга дома, городились заборами, выставляя на штакетинах глиняную битую посуду, собачьи черепа и белые тряпки-обережцы. Отец говорил, что люди в деревнях суеверны.

Гостиный дом узнали издали — непомерно длинный, с плоской крышей, на которую намело сугробы, он дымил в три трубы. У коновязи вертелись собаки, и на лай выглянул вихрастый мальчонка.