Две жизни Алессы Коэн

Но нет, это только кажется: от локтя до кисти на них проступают вздувшиеся фиолетовые вены. Седые растрепанные волосы почти закрывают лицо — и Алесса прижимает ладонь к губам, чтобы не расплакаться. Или не закричать. Оттого что все так... Как? Нечестно? Несправедливо? Слишком поздно?

— Доченька, — шепчет умирающая, — доченька... Подойди. А он... он пускай на улице обождет. Нечего ему...

И дядя Клаудиус с удовольствием выходит за дверь: должно быть, зрелище и царящая в сарае вонь ему не по душе.

— Мама? — Алесса, смиряя себя, приближается к настилу из досок, который служит старухе постелью.

— Прощения... прощения просить у тебя... хотела прощения... да поздно уже... — хрипит Мори, и Алесса подкладывает ей под спину набитую сеном серую подушку, помогая сесть. — Красивая стала... Красивая, богатая, знатная... А со мной бы в канаве померла.

— Я не держу на тебя зла, мама, — выдавливает из себя Алесса. — Барон Коэн всегда был добр ко мне. И его жена. И все... Видишь, все хорошо, у меня всего вдоволь.

Старуха заходится в приступе кашля, долго и жадно пьет, пытаясь восстановить силы. И вдруг совершенно внезапно вцепляется ей в правое плечо.

— Мало... времени мало... Пророчество... знаешь про него? Дитя солнца и звезд. Знак, он здесь.

И Мори пытается порвать прочную ткань платья, но Алесса перехватывает ее руку.

— О чем ты? У меня тут родимое пятно, оно всегда было. Какие звезды?

Старуха смеется, и на миг Алессе кажется, что та перед смертью двинулась умом.

— Я... я сама... — в костлявом горле продолжает булькать смех, — я сама его наколдовала. Возьми корень василька, перья говорушки, пыльцу златоцвета...

— Ты про зелье, которое снимает следы магического воздействия? — Алесса помнит, что оно очень сложное и редкое, но ей, обладательнице золотого жезла, удастся его приготовить.

— Да, — удовлетворенно кивает мать. Как станешь мыться, в воду добавь. Увидишь, что там у тебя за пятно. Спрятать его нужно было до времени.

Алесса срывает с себя плащ, прикрывает им впавшую в забытье мать и выходит за дверь. Солнце палит так яростно, что кажется, вот-вот выжжет глаза.

— Ты... — дядюшка Клаудиус бросается к ней, неверяще вглядывается ей в лицо, а потом подхватывает на руки, как маленькую.