Две жизни Алессы Коэн

Вода внезапно отступает, не обрушивается на землю, а как будто стекает со стены ручейками в реку, это очень похоже на таяние айсберга.

Я вглядываюсь туда, где стояли двое и решали мою судьбу — но там пусто. Наверное, померещилось, может, я приняла отражение себя с архимагом за неведомых спасителей. У меня вдруг подкашиваются ноги, и я висну на его плече, не в силах сделать ни шагу. А он легко подхватывает меня на руки и бережно несет куда-то, не произнося ни слова.

— Вот теперь вы с епископом можете обсуждать что угодно. Я снова нуждаюсь в вашем заклятии магического сна или что это было, — говорю я ему, он морщится, но отвечает почти беззаботно:

— Подслушивать неприлично в высшем обществе, разве нет?

— Но у меня потеря памяти, и эти правила…

— Ты забыла одними из первых, — заканчивает он за меня и снова чуть морщится.

Ему трудно даже говорить, и я уже хочу потребовать, чтобы меня поставили на землю, но мы добираемся до кареты.

Подслушать мне ничего не удается, всю дорогу назад епископ сетует, что исцеляющая Благодать его не коснулась и при помощи четок он может лишь слегка облегчить страдания архимага. И, конечно, мы обсуждаем инцидент, но моя роль в беседе весьма скромна — я решаю умолчать и о том зове, который слышала, и о двух загадочных силуэтах. Уж слишком они похожи на бред или галлюцинацию. А если и не похожи, то я не уверена, что могу делиться с епископом этой информацией.

Впрочем, от моих спутников тоже немного толка в решении сложной загадки. Они не могут вспомнить ни одного случая подобного нападения на кого бы то ни было и решают не высказывать никаких гипотез.

— Я наведу справки в своем архиве, — говорит нам на прощание епископ. — Возможно, что-то обнаружится. Тогда я напишу вам.

Глава 11.

Теперь мне понятно, отчего путь от дворца епископа мы проделали верхом: карета попросту не проехала бы по горным тропам. Широкий тракт оборывается внезапно, переходя в узкую каменистую тропу. По обеим сторонам ее высятся серые валуны, некоторые из них столь велики, что размерами не уступают церковной маковке. Между ними бледнеют клочки выгоревшей травы — странно, ведь еще только самое начало лета.