Чуж чуженин

— То-то же, — начала кипятиться Мстиша, — сам по любви жену взял, а меня за постылого выдаёшь!

— Нас с твоей матерью никто не спрашивал, когда женили. Мы и друг друга-то первый раз увидели на свадебном пиру. Ты с моё поживи сперва, а потом судись принимайся.

— Тебе хорошо говорить, авось, не на оборотнице женили! — в отчаянии выпалила девушка.

Брови Всеслава изумлённо взмыли, словно он не мог решить, рассердиться ему или рассмеяться.

— Неужто и ты туда же? Бабы болтают, а ты и уши развесила?

— То не одни бабы болтают.

Будто сам не знаешь, какая молва за зазимским княжичем стелется, — поджала губы Мстиша.

— Чего обо мне только языки не мололи, — усмехнулся князь, разглаживая пышные усы. — Только ведь от того, что диким быком прозывали, копытами да рогами, кажись, не оброс, — лукаво подмигнул Всеслав. — Как люди говорят, не заслонить солнышка рукавицей, не убить молодца небылицей.

— Да что ж я, про́клятая какая? — в сердцах воскликнула княжна, видя, что отца ничем не пронять.

— Чем я хуже Предславы?

— Ничем, донечка, — ласково проговорил Всеслав. — Верно ты сказала, Предслава по любви за Боряту пошла, да не всем такая судьба суждена. Ты другая, Мстиша. Ты сильная. Моего племени. Твои плечи крепче, значит, и ноша на них другая уготована. Ничего не попишешь. — Всеслав скупо улыбнулся и провёл ладонью по щеке погрустневшей дочери. — И не стоял враг над нами, когда Предславина пора пришла. Большое дело тебе суждено сотворить, славное, достойное. Свяжешь накрепко Медынь с Зазимьем, заручишься подмогой сильного соседа, чтоб, коли придёт беда, не остались мы одни против супостатов.

Всегда сражайся до конца, помнишь?

Княжна понурилась и хмуро смотрела в пол. Её больше не радовал перезвон серебряных усерязей.

— А о Сновиде не жалей, — добавил Всеслав после короткого молчания, и Мстислава вскинулась, чувствуя, как к очам подступили жгучие, обидные слёзы. — Он тебе не верста. Не твоего поля ягода.

Девушка несколько мгновений кряду смотрела на отца, шаря глазами по родному лицу в поисках хоть малейшей надежды.

Но на суровом челе не отражалось ничего, кроме горькой правды. Может, Всеслав и баловал дочь сверх всякой меры, он всегда был с ней предельно откровенен и напрасных чаяний не дарил.

— Люблю его, тата! — бросилась она на грудь отца, давая, наконец, волю слезам, утыкаясь в жёсткую, пахнущую дымом бороду.

— Знаю, лисонька моя, знаю, — нежно перебирал Всеслав золотистые пряди дочери.