Чуж чуженин

Кроме Мстиславы отец позволял подниматься сюда лишь старшей дочери да нескольким самым близким боярам.

Княжна любила тот особенный запах, что стоял в крохотных покоях — старой, крепко выделанной шкуры, свежесрубленного дерева, чернил и заморского благовония. Запах детства. Запах отца.

Осторожно приоткрыв дверь, девушка заглянула внутрь, смотря слегка исподлобья. Она изо всех сил старалась напустить на себя обиженный вид, но уголки губ сами собой поползли вверх, когда её глаза встретили отцовский взгляд. Мстислава пару раз взмахнула ресницами, всё ещё стоя на пороге, словно не решаясь войти, и Всеслав улыбнулся в полную силу.

— Входи уж, входи, лиса, — пророкотал князь, хлопая большой ладонью по устланной узорочьем лавке рядом с собой, и девушка почувствовала, как от бархатистого отцовского голоса по коже побежали сладкие мурашки.

Мстиша проскользнула в дверь и, бесшумно пролетев по шелковистому ковру, в два счёта оказалась рядом с Всеславом.

— Тата, — промурлыкала девушка, прижимаясь к отцовскому боку и жмурясь от прикосновения тёплой, могучей руки.

— Лиса, ну одно слово, лиса, — продолжал ворчать князь, гладя дочь по голове, но в речах его было лишь одно обожание. — Ты почто мачеху обидела? — прищурившись, спросил он, застигнув разомлевшую Мстишу врасплох.

— Уже донесла, — недовольно проговорила девушка, подбираясь.

Она оскорблённо сложила руки на груди, так что серебряные запястья, поддерживающие пышные рукава, весело звякнули друг об дружку.

— Нехорошо, Мстиша, ай, нехорошо, — покачал головой Всеслав, опуская руки на колени. — А уж что неровней назвала, то совсем скверно.

Княжна нахмурилась и покосилась на отца. Никто не видел его таким — благодушно журящим любимицу-дочь, терпеливым и снисходительным. Мстислава могла вить из него верёвки, но для всех прочих Всеслав оставался тем самым Буй-Туром, которым прозвали его ещё в молодости, скорым на расправу с врагами, жёстким, бесстрашным. Пусть даже меж чёрных кудрей, словно пена в волнах, уже пробежала седина, князь был по-прежнему крепок и силён.

— А разве неправда это? — вздёрнула голову Мстислава, подспудно любуясь тем, как красиво заплясали жемчужные рясна у пушистых висков. — Хоть и из бояр она, да роду её против матушкиного — что воро́нам до соколов.

Всеслав насупился, а веселье помалу начало покидать его лицо.

— По любви её взял, и уж если мне было не зазорно с ней породниться, тебе до её знатности печали быть не должно.