Замуж за врага. Его (не) любимая

Впрочем, и танцы отчасти были омрачены тяжелым холодным взором Посланника, который едва не прожег на ней дыру. Чего он пялился? Что задумал?

Она так погрузилась в раздумья, что даже не расслышала, как братья вошли.

- Готовься, - бросил Будиш с порога. – Завтра на рассвете ты уезжаешь.

- В монастырь? – С надеждой шепнула София.

- Ты поедешь вместе с господином Святославом.

- В Лейд? – София покачнулась, чувствуя, как подкашиваются ноги.

- Именно, сестра, - пьяный Николай горел торжеством. – Мы сказали тебе не все.

Северяне прибыли в Ипати не ради забавы, а во имя исполнения Грамоты Заклада. Чтобы и далее сохранять перемирие, мы обязались передать Дому Серебряного Волка члена нашей княжеской семьи. Тебя.

Последние слова прозвучали откуда-то из далекого липкого марева. Девушка медленно сползла по стене и мир стремительно потух.

… Из холодного небытия послушницу вывели терпкие ароматы целебных трав. Кто-то усердно водил ими под носом, приговаривая:

- Давай, открой глаза. Ну, милая, открой.

София дернулась и закашляла от переизбытка горечи.

Придворный лекарь склонился к ее лицу, послушал ритмы сердца, дыхание и заключил:

- Она в порядке. Легкое потрясение.

- Отлично. – Будиш стоял у стены, и даже сквозь полузакрытые глаза она заметила, в какой злобе он горел. – Свободен.

Лекарь ушёл, а вслед за ним все остальные.

София перевернулась на бок и подтянула покрывало к лицу.

В глазах защипало. Она никогда не понимала, почему старший брат ее так люто ненавидит. Николай тоже не испытывал к ней теплых чувств, а Игорь хоть и оставался холоден, изредка все же проявлял нечто вроде братской заботы.

Но Будиш… Будиш ненавидел ее с рождения и при каждой встрече брезгливо сплевывал, шипя вроде «убийца матери».

Она надеялась - со временем его гнев угаснет, сменится пониманием и прощением. Увы. Чем старше он становился, тем сильнее росла его ненависть. Разве она виновна, что мама умерла, давая ей жизнь? Разве хотела бы она не знать ни ее женской ласки, ни теплоты отца, ни любви старших братьев.

Разве мечтала стать чужой в собственном доме, и быть сосланной в монастырь, как порченый хлам?

Лен подушки щекотал влажную щеку. Всюду ненужная и всюду чужая. Она, хоть и выросла при монастыре и мало разбиралась в политике и дипломатии, зато прекрасно знала, кто такие заложники перемирия. Настоятельница не раз заводила разговоры о несчастных княжеских детях, увезенных в далекие враждебные государства в качестве залога мира.