Тайные улицы, странные места

Женька скосил глаза, которые уже не покалывало изнутри страшными, зарождающимися в толще кристаллами. Скосил — не Таньку увидеть, да тыщу раз слушал, как эти малолетки сперва залезут на третью вышку, а потом топчутся, заглядывая с неё в далёкую воду бассейна на водной станции. Ему нужно было увидеть, прячась за вторым слоем сна, которым он сумел отгородиться, ледяную даму, она ведь не исчезла, просто ступила в сторону, причём, сама, отвернувшись, как только он стал рассказывать слова.

— Норзер-Аргест-Этезий-Отан, — прозвучал в его голове глубокий, неожиданно мягкий и уж совсем неожиданно — тёплый голос, — твоя работа?

…Боцман насторожился, приоткрывая в серый предсолнечный сумрак глаза, наполненные во всю ширину чёрными озерами зрачков. Повернулся на бок, встал, выгибая спину напряжённой аркой. И, удобно сев, изогнулся полосатым наутилусом, вылизывая себе спину и хвост. Тщательно работая языком, привалился к Женькиной ноге, фыркнул, топыря белые усы — согнутая в колене нога была ледяной, ловя поток такого же ледяного воздуха, что ломился в открытое окно, вздувая занавеску.

Так что Боцман привалился сильнее, и снова заработал языком, прокладывая в блестящей шерсти влажные дорожки. Женька крутанулся, дёрнул ногой, отпихивая жаркого кота.

— Уйди, шерстяной.

И проспал до позднего утра, пока его не разбудила мама, пару раз стукнув дверями и смеясь, когда сел, растирая ладонью лицо и ошарашился названным ею временем.

— Уже одиннадцать, соня-засоня! Ну, ты и дрыхнешь. К тебе Серёжа приходил, два раза уже. Просил позвонить.

Глава 10

Может быть, Женька и запомнил бы сон, но пробуждение было таким резким — во всех отношениях. Двойной стук двери, бодрый мамин голос, страх от того, что мог проспать, как дурак — голова всё ещё тяжелая и зевота ломает скулы.

А ещё — мама подстриглась.

Сидя за кухонным столом и торопливо поедая тёплую гречневую кашу со шкварками и салат из помидоров, Женька давился всякий раз, когда она быстро входила в кухню, что-то там делая у плиты или над мойкой. Не узнавал спросонья. Потом снова набирал полную ложку каши, совал в рот, провожая мать глазами.