Тайные улицы, странные места

Каждое физическое неудобство по отдельности было б вполне переносимо, да что у него, зубы не болели, что ли (челюсть с готовностью отозвалась ноющей тяжестью), но всё вместе выбивало из колеи, мешало собраться с мыслями.

А может, пришла поверх распластанных беспомощных мыслей одна — совершенно тоскливая в своей безнадёжности, — может и не надо, собираться. Всё равно ничего в них хорошего. Как и вокруг.

Прихрамывая, злясь на свою разбитость, но и злость была такой — вялой, противной, он медленно поворачивался, пытаясь понять, куда его занесло.

И хотел бы Женька мотнуть головой, в ярости придумывая для себя слов пооскорбительнее. Но серое уныние съедало и ярость, и движения. Так паршиво — он чувствовал себя больным, но особенной боли не было, даже хотелось, пусть придёт, пусть хоть что-то в этой серости, замкнутой в четырех облезлых стенах, станет сильным, реальным, чтоб побороться. Ага, вяло усмехнулся, вперяя взгляд в мутное окошко за покинутым столом, пусть затошнит так, чтоб нарыгать себе под ноги.

Но всё было таким, вяло-недоделанным. Как и еле видный в заоконной мути пейзаж. Что-то там серенькое, с торчащими сбоку редкими деревцами, с поблёскивающей поверхностью — воды?

Сперва, преодолевая вялую тошноту, решил Женька, нужно бы разобраться с тем, что в комнате. Хотя, единственное, чего ему хотелось — скинуть хлам с широкой лавки, улечься, сворачиваясь, и закрыть глаза.

Не пройдёт, мрачно сообщил внутренний голос, добавляя уныния, никогда не пройдёт. Всегда теперь так.

Был таким убедительным, что Женька даже отмахнуться не смог. Вздохнул тяжело, вызвав новый приступ вялой тошноты в желудке, и заковылял к стене, бережно держа на весу болящую руку.

Что ж так плохо… — отдавалось в голове при каждом медленном шаге.

Так… паршиво-то…

Гадко всё…

Что ж оно — так вот…

Стоя над лавкой, равнодушно смотрел вниз, мучаясь тем, что мусор придется разгрести, сбросить, чтобы прилечь, а даже трогать неохота. Тетрадки с наполовину вырванными плесневелыми листами. Старые посеревшие игрушки, такие истёртые, что и жалко их не было, и не страшные, как те куклы с пуговицами вместо глаз в ужастиках. Просто вот — игрушки, мёртвые игрушечной смертью, ненастоящей.