Тать на ваши головы

Представляться они не стали, а потому имена я подобрала им сама. У обоих остренькие лица, бусинки черных глаз, полупрозрачные от тонкости пальцы. Молчаливые — я вообще их сначала за немых приняла, — но прекрасно понимающие друг друга с полуслова.

Старуха говорила за троих. Громко, скрипучим басом. Она напоминала старого облезлого медведя. Метра два ростом, никак тролли в роду были. На широком подбородке пучками торчали черные волосы. Внушительный нос, серые глаза в плотном окружении глубоких морщин. На голове — выцветший от старости платок.

Звали ее Тыгдлар.

Общались мы жестами. Они не понимали меня, я — их.

— Тать... Ана, — старательно повторяла старуха.

Я морщилась. Почему-то правильное произношение своего имени казалось мне важным. Точно оно сохраняло память обо мне прежней.

— Тать, — подвела итог борьбе с русским языком старуха, зыркнула тем особым взглядом, который свойственен жителям улиц.

Потрясла головой, явно недоумевая по поводу собственного милосердия — еще один рот — и махнула, мол, собирайся.

Плащ мне выдали после того, как я пришла в себя на потертой, колдобистой лежанке и вроде как собиралась выжить. Накормили. Показали, где удобства: ручей, вытекающий из-под моста, смывал все лишнее, а широкий вечнозеленый куст загораживал от взглядов, туалет на дощечке и палка, чтобы не упасть.

Жилье — ода примитивизму. Вместо стен занавески. Отопление — жестяная емкость овальной формы, вокруг которой располагались лежанки.

На бочке готовили. Варили темный напиток, добавляя туда горький порошок. Выходило что-то среднее между еловым отваром и кофе, но главное — он неплохо согревал. Бочка вообще была центром жизни. Она уютно гудела горящими в ней дровами, и это гудение подбадривало, отгоняя мысли о смерти. Можно было встать утром, отмахнуться от снов о работе и помочь с завтраком, суетой вытесняя тянущую боль в сердце.

Шли недолго. Лес здесь был тот же, что у нас, и в то же время не тот. Я видела сосны, елки, но встречались прообразы кипарисов, какие-то высокие папоротники и деревья с красивыми серыми, точно пуховыми, листьями.

Шли молча. Я понимала, что надо учить язык, но тупая боль все еще сидела в черепной коробке, и я, плюнув на адаптацию, решила просто выживать. Хотя какие-то слова начала выспрашивать.