Верни меня, если сможешь...

Кажется, голос сестры Валерии я услышал лишь после нападения на виру. До этого она всегда молчала, прячась за спиной старшей сестры, не отходя от неё.

Я прекрасно понимал, что так она цеплялась за эмоции родного человека, зная, что от неё можно ожидать в той или иной ситуации.

После того случая она почему—то решила переключить свою эмоциональную привязку, выбрав источником меня. Я был не против какое—то время: так она хотя бы говорила со мной, но стоило приблизиться кому—то чужому, Алия превращалась в дрожащий на ветру лист, бледнела и начинала искать глазами укрытие.

Однажды я даже спросил её, как она согласилась на приём в честь своего дня рождения, если даже минута, проведённая в обществе с незнакомым человеком, для неё так тяжело даётся.

— Думала, что смогу продержаться ради сестры. Валерия столько для меня сделала, ей хотелось праздника, а мне сделать сестричке приятно. К тому же мы договорились, что я лишь открою праздник, а затем смогу уйти, — услышал в ответ.

Глядя на то, как она реагирует на посторонних, я был уверен, что Алия даже шагу бы не сделала в направлении ожидающих её гостей.

Я искренне сочувствовал младшей сестре Валерии, глядя на то, как она старается оставаться в обществе, имея при этом такой дар. Считаю, что уехать в «Обитель» всё же была не такая плохая идея: там ей, по крайней мере, будет спокойно и точно безопасно.

Уединённый мирок, прячущий особенных вир от чужих эмоций, был ещё и своеобразной крепостью, куда попасть крайне сложно, если ты не ближайший родственник или высокопоставленное лицо.

— Вам бы начать учить этому других, — улыбнулся, восхищаясь умению Марии.

— Лия предложила то же самое, когда узнала, что я — эмпат, — тепло улыбнулась в ответ вира. — Вы очень подходите друг другу.

— Вы знаете, кто я?

— Конечно, Вы Рэйсон Эриз, я много раз видела, как она рисует Вас.

— Я не видел в её рисунках своих портретов, — удивился услышанному. В тех листах, что были подготовлены для меня, ничего похожего на моё изображение не было: уж себя бы я узнал.

— Их и не могло быть там, она их почти сразу сжигала.

— Зачем?

— Не знаю, она не говорила, я лишь могу передать, что она чувствовала при этом, — сказав это, Мария посмотрела на меня так, будто ждала разрешения, и я его дал, кивнув.