Сеятели ветра

С деревянной вышки на него глазел долговязый часовой, чьи алые доспехи и рогатый шлем должны были вселять ужас, но его голос испортил всё впечатление.

Ханэ рассмеялся. Наверху обиженно засопели.

– Эй! Вот возьму и не пущу тебя за ворота!

– Ты забыл, что у меня есть это, – всё ещё посмеиваясь, Ханэ развёл руки и помахал ими, изображая крылья.

– Ага, а ты взлететь-то хоть сможешь? – съязвил Шиёки.

– Давай попробуем?

Шиёки глубоко вздохнул. Пока он не разразился целой тирадой о том, почему этого лучше не делать, Ханэ развернул акурэ.

Полуворон тяжело захлопал крыльями. Шиёки вскрикнул, когда он, не рассчитав высоту, врезался в ребро площадки, за которую мгновением позже зацепился руками. Подтянувшись, Ханэ закатился на площадку, где сразу свернул акурэ. С наслаждением вдохнув ароматы древесины, воска и фруктов, старший вранолюд покосился на блюдо, которое стояло на столе.

– Даже не думай, – пригрозил Шиёки, нависая над ним. – Куда ты дел Казу? Вы же ушли вместе.

Ханэ махнул рукой.

– Не отмахивайся мне! – возмутился наследник.

– Он там, – поморщился от крика Ханэ, – в квартале, в который тебе пока не-ельзя.

Фыркнув, Шиёки подошёл к столу и с хрустом вгрызся в грушу. Ханэ наблюдал за ним с добродушным любопытством, устроившись в глухом уголке, где можно было растянуться и лежать в своё удовольствие.

– Как у вас с Хиной? Помирились?

Шиёки медленно повернулся к брату. Старший вранолюд слишком поздно заметил в его руке ещё один фрукт. Наследник швырнул грушу так, что она ударила прямо в лоб, затем отскочила на пол и укатилась в другой угол.

– Значит, нет? – потерев лоб, предположил Ханэ.

– Помирились, просто хотел тебе врезать.

Вранолюд не удержался от ехидного вопроса:

– А почему грушей-то?

Хмыкнув, Шиёки опустился рядом. В доспехах он передвигался немного неуклюже, напоминая перекормленного слётка, который ещё не обвыкся с крыльями.

– Иди отсюда, а? Ты меня отвлекаешь.

– От поедания груш? – ухмыльнулся Ханэ, вытянувшись так, чтобы достать до упавшего фрукта. Подцепив его ногой, вранолюд подкатил грушу к себе, небрежно обтёр и откусил верхушку. На доски закапал сок, медово-сладкий и липкий, как смола.

– От караула, дурак. Я и так провинился, что опоздал.

Шиёки тяжело вздохнул, перебирая завязки на шлеме.