Шанталь, или Корона против. Часть вторая

Помнила только, что принцессу поймали на попытке передачи государственных бумаг иностранному послу.

- Смотри, как везет некоторым, - говорила моя кузина, обсуждая историческую несправедливость, - у нее и муж – умница, государственный деятель, еще и любил, иначе не согласился бы взять вину на себя. Так ей этого мало, польстилась на красивую внешность посла, еще и бумаги ему потащила. Не дура ли?

- Дура, - соглашалась я, размышляя, что не каждому повезло родиться сестрой императора. И пусть перед законом все равны, но сестру от плахи братец спас.

Придумал закон, а муж согласился разделить вину с женой. Может, и правда, слепо любил, а может, ему пообещал что-то венценосный правитель. Суд принял во внимание раскаяние супруги – дура, что с нее взять, - а также заслуги мужа перед страной. Казнь заменили ссылкой в дальнее имение, а лет через семь в стране случился дипломатический кризис и опальную чету срочно вернули обратно.

Кажется, с тех пор о данном законе никто и не вспоминал. И вот теперь Леон готовился вытащить его из бездны, дабы защитить меня.

И как мне теперь на это реагировать? Принять? Отвергнуть? Гордость требовала, чтобы Леон отступился. Помощь я приму, но видеть его рядом с собой на скамье подсудимых – увольте. Если дело дойдет до суда, я подпишу документы о разводе. Уверена, адвокат нашей семьи не откажет мне в этой просьбе. И если некоторые не считают нужным ставить меня в известность о своем самопожертвовании, то я не стану их извещать о своем решении.

Кстати, если брак не коснуммировать – какое ужасное слово – то и развод будет получить легче.

Решение складывалось ужасно неприличное, но что не сделаешь ради любимого мужчины.

При мысли о грядущем позоре я окончательно проснулась. Повернулась на кровати и замерла, встретив внимательный взгляд темно-серых глаз. Во рту разом пересохло, сердце ухнуло куда-то вниз, а воздух потяжелел настолько, что отказывался проникать в легкие. На меня обрушилось осознание, что я лежу в постели с мужчиной, на мне нижняя сорочка, белье и ничего больше.

Я стремительно отодвинулась на край. Слишком резко, потому как, охнув, начала медленно падать, была поймана и прижата к обнаженной – бездна! – мужской груди.

- Тихо, маленькая.

От ласкового голоса, а еще от руки, которая погладила по стриженным волосам, глаза защипало. Я прикусила губу, удерживая слезы. ВанКовенберхи не плачут по пустякам, даже если очень хочется и ужасно себя жалко. А еще они не меняют принятых решений.