Кровавый закон

— О какой еще любви?! — Такого абсурда Олиф еще не слышала, и жутко смутилась, когда поняла, что воскликнула слишком громко.

— Видел я его несколько раз, но сюда его не приводят. Он, скорее всего, в самых нижних камерах.

— Почему?

— Что — почему?

— Почему в этих камерах никого нет, а его в нижние посадили? — Девушка искренне ничегошеньки не понимала.

— Да, было за что.

— В смысле? Он что-то сделал?

Старик хотел было ответить на ее вопрос, но вдруг замолчал, и спустя несколько секунд озабоченно воскликнул:

— Ой, сюда идут!

Он ловко просунул руки в отверстие, схватил камень, и вставил его обратно так, словно ничего и не было.

Почти в этот же момент послышался скрежет открываемой двери. Олиф пару раз глубоко вздохнула, стараясь перевести дух. Вряд ли это к старому деду пришли.

Она не ошиблась. Перед ее камерой встал Ринслер. Позади него были еще пара воинов, но девушка не уделила им никакого внимания.

— Прохлаждаешься? — презрительно осведомился мужчина.

Она промолчала. Просто знала, что так безопаснее.

— Может, ты уже решила попросить прощения? Нет, скорее, молить о прощении?

Снова молчание.

— Язык проглотила? Неужели ты думала, что это сойдет тебе с рук, а? Дура.

Олиф позволила себе злобный взгляд. Если бы она думала, что это сойдет ей с рук — поступила по-другому.

— Молчишь. Правильно, молчи. Эй вы, — обратился он к свои помощникам, — передайте кухаркам, что на ближайшую трапезу будет одной тарелкой меньше.

Девушка презрительно фыркнула. Ее морили голодом, жаждой, солнцем, даже смертью. Какая-то глупая тарелка с кашей для нее ничего не значит.

Мужчина прекрасно расслышал этот звук и уже на выходе добавил:

— Хотя нет, две следующие трапезы.

Дверь хлопнула, оставляя после себя глубокое эхо, которое разнеслось по всему помещению.

Девушка прислонилась к стене, закрывая глаза. Подумаешь, каша.

Интересно, как скоро она, Олиф, умрет уже наконец? Может, довести его до ручки, чтобы он сам ее прихлопнул? Глупая смерть.

Хотя, какая смерть будет здесь не глупой? От голода? От жажды? От помутнения рассудка? Олиф усмехнулась про себя. Когда-то ей так же хотелось довести до бешенства Лекса.

Прошло довольно много времени, прежде чем камень из стены снова упал к ней в камеру.

— С ним лучше не шутить, — послышался в темноте голос старого деда.

— Я знаю.

— Знаешь — и все равно нарываешься.