Другая история принцессы

Или, наоборот, если вечером нет звезд, то утром на небосводе солнце и полоса розового цвета.

На родине небо часто бывало серым, а о звездах и говорить нечего. Даже в дни, когда Кулуг спал, в воздухе иногда порхал пепел или набегали облака. Здесь же сияли звезды, и Ярвин не мог оторвать от них глаз.

Этот край отличался от Северного острова. В Хилборе, как и во всей Ресляндии, Ярвин не видел ни одного озера, тем более горячего. Ни клочка ничейной земли, здесь кругом стояли дома! Но странно, ему это нравилось даже больше, чем пустынные дали Северного острова.

Здесь все было по-другому, но почему-то роднее. На острове никто не знал, каким будет день и останется ли небо ясным к ночи. Там утром мог подуть ледяной ветер, в обед выглянуть жаркое солнце, а вечером пойти снег. И его люди часто об этом вспоминали, похоже, даже тосковали по такой кутерьме. Ярвин их не понимал, он хотел, чтобы его домом стал Хилбор со своим чистым небом.

Позади послышалось шуршание, и ярган обернулся. Принцесса забралась под одеяло, и теперь Ярвин четко видел лишь глаза.

Ярвин шел по правильному пути. Даже почти представил, что под одеялом роскошная женщина, но принцесса всхлипнула, правда, тут же умолкла. Осталось неясным – то ли она собиралась плакать, то ли замерзла и хлюпала носом. Ярвин еще раз посмотрел на звезды. Слезы женщины – не цена за хороший дом.

В кармане лежал скатанный шарик дурмана. Уна всегда давала его раненым, чтобы притупить боль. Пальцы быстро нащупали плотный комочек. Возможно, принцессе так будет проще.

К кровати Ярвин подходил медленно. Рассматривал принцессу, подмечал, как блики играли на ее щеках и отражались в огромных глазах, как блестели волосы, как хрупкие руки расправляли одеяло.

Все же Гундриг прав – она ничего.

– Если хочешь, могу дать тебе дурман. По большому счету, это яд, но от него притупляется боль. Если жевать все целиком, скорее всего, ты мало что вспомнишь. И утром будет тошнить. – Он покатал шарик между пальцев и показал принцессе.

Эйслинг чуть помедлила и протянула тонкую руку, и Ярвин отчего-то почувствовал досаду.

Губы принцессы на вкус теперь были как дурман с горечью, но Эйслинг расслабилась и даже выгибалась навстречу его рукам.