Данница

Цветы плели в небе причудливый венок. Закружились совсем близко от земли огненные колеса, отбрасывая языки пламени. Очень хотелось ступить на подоконник, шагнуть и полететь. 

Вдруг тишину внизу разорвал истошный вопль: «Горим!».

Да, горим, – не сразу сообразила Ивка. – Небо в огне.

Но в огне было не только небо. На одной из улиц яркими свечками вспыхнуло сразу несколько домов. Ударил колокол. Забегали внизу люди. Ивка поспешила к лестнице.

Метались, кричали, толкались жители города и его гости. Пронеслась мимо телега.

Ивку вынесло к почерневшим, полуразрушенным домам. Где-то сгорела только крыша, где-то еще и стены, а где-то одиноко торчала печная труба.

Человек в плаще со звездами, с крашенными серебряным цветом ногтями брезгливо вытирал ветошью испачканные золой руки.

– Последнее заклинание плохо сложилось. И потом, я никогда не умел усмирять огонь.

Его пытались увести прочь: «Господин маг, никто вас не обвиняет, идемте».

В нос ударил сладковатый, тошнотворный запах горелой плоти.

Рядом с обугленной балкой лежала обожженная жертва. Красные волдыри до неузнаваемости обезобразили опухшее лицо. Кое-где кожа обгорела до черноты. Волос не осталось. Скрюченные пальцы скребли сухую землю.

Зашлось сердце: раненый был завернут в прогоревший до дыр синий плащ с самодельными кривыми звездами.

Рядом скреб землю когтями пес с опаленной, выгоревшей до мяса шкурой и странно вытянутыми неподвижными задними лапами.

– Пацана, видать, вытащил, а сам под падающую балку угодил, – сказал кто-то рядом.

– Хорошо бы, пацан умер, не приходя в сознание. Боли бы не почувствовал. А собаку пришибить надо, чтобы не мучилась.

У Ивки брызнули из глаз слезы.

– Сейчас, вот уже сейчас, – торопливо зашептала побелевшими губами.

Мешок на поясе, кожаные завязки, чеканка.

Серебряный металл лег на обгоревшую руку. Взвился к небу красный дым. Ивка едва успела отдернуть ладонь от раскаленного края.

Мальчишка приоткрыл красные веки с обгоревшими ресницами: «Ты откуда здесь, пузатая? Догнала все-таки?»

– Спи, – положила ему Ивка ладонь на разглаживающуюся на глазах щеку. – Проснешься, и все будет хорошо. Ты даже и не вспомнишь ни о чем.

За спиной тяжело, со всхлипом, вздохнули. Ивка повернула голову. Умирающая собака смотрела на нее уже подернутыми тусклой пленкой глазами. Без ненависти и без надежды.