Сколько волка ни корми

Холм, с которого прекрасно видно и деревню, и курган, на котором нет уже даже деревянного медведя — одни огромные, размером с несколько домов, человеческие образы.

Закат ласкает эти образы яркими, густыми красками, пробегает влажными отблесками по мокрому тёмному дереву, затапливает красным деревню — или то, что называлось «деревней» раньше.

Бая вновь не знает, как называется это у людей. Наверное, как-то иначе. Наверное, у разросшихся домов и дворов, удвоившей высоту ограды, укреплённой уже не тонкими стволами срубленных деревьев, а настоящими толстыми брёвнами, и сети высоких сторожевых вышек должно быть какое-то другое название.

Но Бае важно не название.

Бае важно, чтобы это увидел Вран.

Вран видит. Вран смотрит.

— Да, Бая с Белых болот, — негромко говорит он, и его губы кривятся в новой сладкой улыбке — ох, как же хочется Бае стереть эту неискренность с его лица. — Твоё зрелище, конечно, не так радостно, как моё. Что ж — равноценный обмен никогда не был сильной стороной вашего племени, не могу тебя за это вин.

— Хватит этих кривляний, — сужает глаза Бая, разворачивая его за подбородок уже к себе. — Хватит, Вран. Разве я смеюсь над тобой? Разве я притворяюсь перед тобой? Разве этого ты хочешь? Так ты хочешь провести этот день — в обществе своих натасканных волчат, делающих всё, что тебе вздумается? Об этом ты хочешь поговорить — о том, какой хороший знахарь Самбор и как кто-то всю жизнь мечтал собирать морошку с земляницей? О чём ты думаешь, Вран? Чего ты хочешь добиться?

— Победы, — вдруг отвечает Вран.

И смотрит ей в глаза.

И алая рубаха Врана почти такого же цвета, как небо над их головами. И взгляд Врана почти такой же, как и двенадцать лет назад на этом же месте. Тогда Бая подумала, что Вран просто переволновался перед первым общим собранием. Тогда Бая подумала, что её руки, лежащие на его руках, её губы, лежащие на его губах, её голова, лежащая на его плече, могут всё исправить. Тогда Бая, честно говоря, и не думала, что что-то нужно исправлять.

«Победы». Над этими стенами? Над людьми, живущими за ними? Над людьми, не знающими больше пощады ни к волку, ни друг к другу? Вран совершенно не знает, что происходило здесь всё это время. Вран не знает, как поглощали друг друга деревни, как менялись образы на этом холме, как жила после медведя на нём лиса, затем — сова, затем — сразу несколько зверей, а потом, очень недолго — даже Хозяин, правда, совсем не похожий на себя.