Сколько волка ни корми

Проходит Вран мимо Лесьяры, взглядом её не удостаивая, — и не мешает ему Лесьяра. Движется Вран медленно к кругу этому, к Бае, в середине его сидящей, — и размыкается круг, и сдвигаются в стороны молодые люты, и пытается взгляд Врана поймать тот, кто «Согласен!» своё выкрикнул, и мигом Сивер на ноги взлетает, Баю пытаясь собой заслонить, — но говорит ему Бая просто:

— Нет.

— Бая, что значит...

— Нет, — повторяет Бая так же просто. Смотрит на него спокойно снизу вверх. — Сивер, погоди. Дай ему сказать.

— Что значит.

— То и значит. Тише.

— Тише, Сивер, — с внезапной мягкостью и Лесьяра повторяет. — Всё в порядке. Отойди. Сядь.

Пробегает отчаяние по лицу Сивера, вспышкой молнии озарённому, — но повинуется он матери. Видит Вран, как стискивает Сивер зубы, как напрягается всё тело его — однако он подчиняется, на землю опускаясь.

Подходит Вран к Бае. Близко-близко — по тонкой, свободной от лютов дорожке на земле грязной, дождём пропитанной. А Бая всё на земле этой так и сидит — словно не смущают её ни грязь, ни дождь, ни холод.

Ни Вран, такое на глазах её устроивший.

— Ну что, красавец, — спрашивает она с улыбкой лёгкой, голову подняв, — что ты сказать мне хочешь?

И тронута эта улыбка грустью едва уловимой — не знал бы Вран, как обычно Бая улыбается, ничего бы и не заметил.

Но Вран знает.

И всё же Бая улыбается. Не кричит на него, не огрызается, ни в чём не обвиняет. Как и обещала. Держит Бая своё слово. До сих пор держит. Вопреки всему.

И вновь начинает надежда у Врана в груди теплиться.

— Пойдём со мной, — негромко, просяще, почти умоляюще Вран говорит. — Пойдём со мной, Бая, пойдём со мной, красавица. Ты же видишь — не шучу я сейчас. Видишь же — нужна ты мне как никогда. Об одном лишь тебя прошу — пошли со мной.

— Не шутишь, — подтверждает Бая задумчиво. — Нужна. Об одном просишь... а помнишь, как я тебя просила язык сегодня за зубами держать?

И правда просила — как чувствовала.

— Пойдём.

Смотрит Бая на ладонь его, рубцами от Чомора испещрённую. Потом вновь глаза к его глазам поднимает.

И сама поднимается — неторопливо, изящно, так плавно, как только она умеет.

Замирает у Врана всё внутри. Кажется, и сердце его останавливается, и дышать он перестаёт, и в глазах даже мутнеет.