Сколько волка ни корми

— Мозги сушёные? — переспрашивает она, и сияют весельем глаза её, и расплываются в улыбке губы её. Красивая всё-таки нечистка. Хоть и смеётся над ним постоянно — обычно Вран этого терпеть не может, но ей прощает. — Пояс ведьмин? Я о таком и не слышала даже! Вот же придумаете!

— Не я это придумывал, красавица, — отвечает Вран. — Знал бы, как правильно, сделал бы сразу, и народ бы не смешил. И тебя.

— Ну, меня-то можно посмешить, — замечает девушка. — Меня посмешить — это дело хорошее, Вран из Сухолесья.

Пока меня смешишь — и время быстро идёт, верно же? Вот, смотри: пришли уже.

Вран моргает. Отводит взгляд с её лица — и понимает, что она права. Вот конец леса, вот поле заснеженное, а вот и частокол их деревни — невысокий частокол, прохудившийся, какую зиму уже его уплотнить хотят, да всё руки не доходят. Кажется Врану, что он кого-то и в возвышающейся над оградой хлипкой сторожке видит; может, не одного даже, а двоих.

— Стой, стой, — шипит он, тревожно девушку за руку перехватывая: навострилась уже прямиком ко входу.

— Ты что, с ума сошла? Надо в обход...

Вран осекается. Слишком уж тёплая у девушки рубаха, словно только с печки сняла. Промёрзнуть уж давно должна была, если только...

...кожа не греет...

И снова странность: разве у нечисток кожа тёплой бывает? Неживые они, неоткуда теплу взяться, нечему тело согревать — душа-то в нём есть, да только неправильная уже, искажённая, совсем по другим правилам живущая.

— ...идти? — заканчивает за него девушка невозмутимо, и не думая руку выдёргивать.

— Что же ты, жену предупредил, а сторожей не предупредил, Вран двадцати четырёх лет от роду? Странная у вас деревня — нос в чужие дела ночные совать... Мало ли, за чем ты в лес пошёл?

— Примета это плохая, красавица, — заявляет Вран. — За чем пошёл, то мог не получить, а нечисток за собой привёл. Вот как тебя, например. Что ты думаешь, по головке меня за это погладят?

— Да не нужна мне твоя деревня, — пожимает плечами девушка.

— Но если хочешь ещё погулять...

Конечно, Вран не хочет — но выбора у него нет. Он тянет девушку за собой, вдоль границы между лесом и полем, затем спохватывается, разжимает пальцы. Девушка смешливо фыркает, но ничего не говорит.

Так и идут они в непривычной тишине, пока не скрывается впереди сторожка, а круглая изгородь деревни не делает поворот: вот здесь уже можно из леса выйти, здесь Врана уже точно не заметят. Если вообще заметили бы.