Игла в моём сердце

Прям соро́ка-белобо́ка!

Завидев вошедшую, де́вица встала посередь комнаты, улыбнулась и радостно пожелала:

— Утро доброе тебе, Василиса! Как почивала?

Приглядевшись, царевна сглотнула и спросила:

— Яга? Ты?!

— Я! — с гордостью подбоченилась та, а затем махнула рукавом: — Давай, помогай! Покудова я молодая, надо хозяйство всё справить, а к вечеру уж будем разговорами баловаться — всё равно на улицу сегодня не пущу, серчает ветер, не хочет зиме тучи летние отдавать.

За окном, будто в ответ, ещё сильнее потемнело, нахмурилось.

— Вон, слыхала? — хохотну́ла Яга. — Это не шуточки! Самая лютая ночь впереди, людям добрым покоя нет, так что давай, красавица, умыва́йся иди, и будем тесто месить, пироги́ печь!

Делать нечего, и гостья повиновалась. Умылась быстро, а после, привычно засучивая рукава, присоединилась к стряпанию. Глядя на то, как чернобровая управляется с хозяйством, казалось, будто вместо неё одной их с дюжину набралось — так споро и складно выстраивались пироги́ на столе.

— Это куда ж столько? — ахнула Василиса, когда поняла, что рук не хватает до вершины горки добраться.

— Угощение это! — ответила вспотевшая Яга. — Поминальная ночь. Всех покойничков уважить надо, кому родичи гостинцев принести пожалели, аль не смогли. Давай-давай, де́вица, до сумерек управиться надо! — и дальше в печь полезла за новыми.

Как солнце се́ло, Василиса вновь обернулась на стол с пирогами.

— Вот таперича и отдохнуть можно, — смахнула пот со лба женщина, отбрасывая седую прядь. — Садись, царевна, вече́рять будем.

— Дак чем вече́рять, коли всё, что настряпали, всё пропало?

— А скатерть-самобранка на что? Мы-то жи́вы ещё! — усмехнулась Яга, встряхнула ту, что на столе лежала, и вмиг появились там и каша, и кисель, и рыба с мясом, и даже лебедь запечённый.

— Неужто колдовство это? — ахнула царевна, а хозяйка, гордо подбоченясь, кивнула и пригласила за стол.

Признаться, так вкусно и сытно не кушала Василиса даже за столом царским. Да пусть и там лебедей давали, да те больше перьями белыми хороши были, а на вкус, что солому жевать. Зато здесь дичь будто сама на тарелку прыгнула и поворачивалась в печи́, чтобы со всех сторон подрумяниться и вкусною быть.

Наевшись, сели они, на стенки избы откинувшись, взяли по чашке душистой и примолкли.