Леди, которая любила готовить

Вот же…

Демьян тогда только и успел, что подивиться этакой метаморфозе. А Серп уже в пролетке устроился. Присел, ящик свой огладил. Кивнул второму, тому, что с опиумом баловался – личность его установить так и не удалось, ну да мало ли по России ему подобных, беспокойных и бестолковых разом, готовых на подвиги единственно от душевного этого неспокойствия?

И когда тот перекинул вожжи, вцепился в пролетку, явно намереваясь место кучера занять, Демьян понял – уйдут. Что бы ни задумывалось, произойдет это сегодня.

И если он, Демьян, не остановит их, плохо будет всем.

И он вскинул руку.

И по сигналу взлетело, раскрылось куполом заклятье, отрезая и дом мещанки, и двор ее, и кусок улицы от прочего города. А следом устремилось и другое, призванное оглушить. Сработало, пусть и не так, как думалось. Покачнулся и рухнул под колеса пролетки Яшка, так и не выпустив из зубов очередной цигарки.

Опиоман лишь головой тряхнул.

И зарычал, низко, глухо. Вскинул руки и ночную тишину разодрали выстрелы.

Кто-то за Демьяном охнул. Кто-то закричал. И как обычно водится в подобных случаях, план, казавшийся, если не идеальным, то всяко годным для исполнения, полетел коту под хвост.

Взвился на дыбы жеребчик.

А толстяк раскрыл руки, выплескивая живую силу, которая, ударившись о стену ограничительного купола, обернулась огнем. И купол затрещал, грозя рассыпаться.

Демьян махнул магам прикрытия, чтобы держали.

И они держали.

Даже когда пламя окрасилось белым.

И когда рухнул паренек, вроде Павлуши, что сунулся было снять стрелка, да сам поймал то ли пулю, то ли заклятье.

Серп привстал в пролетке.

Демьян помнил безумное какое-то преисполненное предвкушения лицо его. И успел отдать приказ… только и успел, что приказ отдать. И сам… не надо было лезть, но Демьян явственно понял, что сами маги не справятся.

Он поднял руки, упираясь ими в стену воздуха, ставшую вдруг тяжелой, словно на него, на Демьяна, опустилось само небо.

Он вдохнул жар чужой силы, что пролетела по крови, эту кровь опаляя.

Он почувствовал, как обрывается тонкая нить жизни где-то за спиной, и давление возросло в разы. И как дрожит на грани вторая нить. Подумал еще, что слишком молоды мальчишки, что рано им уходить, что… а потом запахло кровью.

Губы Серпа дрогнули.

Он произнес слово, и сам преодолевая давление чужой силы склонился к ящику. Из носа его ручьем текла кровь, в темноте она казалась черной и густой.