Наша светлость

— Плешка! — Паренек раскинул руки, точно желая обнять человечка, но не обнял. — Ты ли это? Я слышал, что тебя на кол посадили!

— Отсидел и вернулся.

Человечек тронул перья на шляпе.

— Все так же весел?

— А чего грустить, Шкыба? Садись, коль пришел.

Паренек уселся и свистнул. Владелец таверны, человек с пониманием, тотчас подал пузатый запотевший жбан, миску с солеными свиными ушами и печеные крендельки с тмином.

Шкыбу знали.

Побаивались. А ведь был-то поганец поганцем, только и способный, что кошек гонять. Ныне, похоже, в люди выбился.

— А зубы твои где? — Шкыба оскалился и постучал ногтем по желтоватым резцам.

— Залогом оставил. И ты не скалься. Мало ли как оно повернется… там всем местечка хватит.

Плешка дернулся, вспомнив ту, самую первую камеру, куда — теперь он это отчетливо понимал, — водили его сугубо вразумления ради. И ведь хватило полчаса, чтобы вразумиться да возблагодарить Ушедшего, что руки от крови чистые.

Крови старый лэрд не прощал.

— Ты это… не шкерься тут. — Шкыба налил себе пива.

Ох и пахло же оно… свежим хлебом, дрожжами. А уж белая шапка пены и вовсе хороша была. Свернув трубочкой свиное ухо, Шкыба посыпал его солью, зачерпнул мизинцем тертого чеснока и горчицы, вымазал по краю и смачно, с хрустом, впился зубами.

Надо было сразу соглашаться… глядишь, и зубы уцелели бы.

— Ешь. Пей. — Шкыба махнул рукой, и Плешка не стал отказываться: гордыми да голодными пусть благородные сидят.

Был простой.

— И рассказывай, об чем на верхах шепчутся. — Взгляд у Шкыбы вдруг стал жестким, колючим. — И не криви рожу. Пустыми с нахлесту не лазют.

Есть, пожалуй, следовало быстро, пока перо в бок не прервало этот последний и тем особенно замечательный ужин.

— Не крипши. Бить погожу. — Шкыба облизал верхнюю короткую губенку. На реденьких усиках осталась пена. — Старшие сказали про мир говорить. Серых больше нет в городе. И не будет. Так и передай. Мы сами с ними разбору иметь будем.

Плешка кивнул и, перекинув свиное ухо на стол, достал ножичек. Резать приходилось меленько, и оттого Плешка не торопился.

Не убьют, значит.

Но возьмут на пригляд и годик погулять позволят, а то и два, потом же, когда город поутихнет, то и устроят «несчастный случай». Ныне старый лэрд крепко их поприжал. То-то на улицах тишь да гладь… боятся, песьи хвосты.