Когда зацветет терновник

Захотелось похватать одежку и бегом бежать. А этот будто того и ждет, потому Лорка быстренько сарафан на непросохшую сорочку натянула и попятилась.

— Что, уже передумала? — человечьи слова он произносил странно, звонко и чисто, не по-людски.

И тут ее словно кто за язык дернул.

— Лите ми каноʹинне[3], тин элле, — выпалила она и юркнула в камыши, где пряталась тропинка. А что? Правду сказала же, не нравится он ей, хоть бы и красивый, как картинка.

Мгновение тишины и вслед зазвенел смех, странным образом вплетаясь, что в птичьи песни, что в шелест камыша над Лоркиной головой, что в едва слышный шепот речной воды.

Брат обнаружился не доходя до мостков, в зарослях камыша и осоки. Он стоял по колено в воде и что-то увлеченно рассматривал, одна из штанин, которые он подвернул, перед тем как в воду лезть, раскрутилась и намокла.

— От такой охраны пол-избы вынесут и за второй вернутся.

— Тихо ты, гляди вон! — и пальцем ткнул.

Серая лошадь стояла неподвижно, расплескав гриву по воде, но ушами на звук дернула и вроде даже глянула искоса.

— Сражева лошадь, видала! Значит, и Среброликий тут где-то, — зычным шепотом сказал Томаш, — потому и не свистел.

Лорка промолчала. Уж она-то точно знает, что он тут. Вернее, там.

— Идем, — сказала она, вытаскивая ленту из косы и повязывая сарафан под грудью, чтоб не идти в веску распустехой, а мокрая коса и так не расплетется.

— Белье где?

— Там, — Томаш махнул рукой в сторону мостков, продолжая разглядывать эльфийскую лошадь.

Лорка вздохнула и пошла дальше по тропке. Корзинка со стираным стояла в тени. От вески к мосткам спускались девки с такими же, как у Лорки, корзинками. Смеялись. Цвета старостина и две дочки бондаря Става, погодки, рыжие и в веснушках. Сзади завозился Томаш, поднял корзинку и Лорке в руки сунул.

— Держи, ленту спрячь, а то углядят, что опояски нет, засмеют. А то и сплетню пустят.

— Не надо, домой идем.

— Лорка, ты тут! — первой заговорила Цвета, — А вас отец искал.

У Цветы в черной косе была новая лента, алая с золотом, с чужим узором, люди такой не плетут, и статная старостина дочка все время косу рукой поправляла и ленту оглаживала. Она красивая была, Цвета, высокая, яркая, губы алые, большие синие глаза. Знала, что красива, вот и не сомневался никто.

— Идем же, — братик дернул за руку.

Пошли к веске.