Последнее пророчество Эллады: Переиграть Афродиту

Прожив ее – достойно или не очень, но, зная неугомонный характер Психопомпа, однозначно увлекательно – и сойдя в Подземное царство, он вновь вспомнит себя как Гермеса и обретет божественное бессмертие. До этого момента ничего все уверения окружающих в том, что он бог, он будет воспринимать как шизофренический бред, ну, а Геката, со своей стороны, не будет стараться его прибить, дабы вернуть в бессмертие поскорее.

– Что уж там, развлекайся, – буркнула ведьма, украдкой утирая слезу со щеки одного из призрачных тел, пока основное тело смотрела на Гермия с самым неприступным видом.

– Тебя будут звать… тебя будут звать… о, придумала! Одиссей Лаэртид! Сошел на днях один смертный, – пояснила Лета, – молодой царь Итаки. По-моему, он твой внук или правнук, с лица чем-то похож. Отправим тебя вместо него.

– Помню, помню, – добавила Геката. – Он еще умер как-то по-идиотски.

– Одиссей так Одиссей, – согласился Гермес, разуваясь. – Сандалии попрошу не терять.

– А, чуть не забыла! – спохватилась титанида.

– И что ты предлагаешь? – насторожилась Геката.

– Давайте сделаем ключ! Решим так: память вернется к Владыке, когда он увидит кого-то из вас! Например, тебя, Гермий!

– С чего вдруг меня? – не согласился Психопомп. – Я же буду воображать себя смертным. Замкни его память на… – он залихватски подмигнул Гекате, и, наклонившись к самому уху Леты, прошептал имя.

Подернутые поволокой глаза титаниды изумленно распахнулись, она хихикнула в такт своим мыслям и согласно кивнула головой.

– А теперь, Одиссей…. – она положила руки ему на плечи и прижалась губами к его губам. Гермес прикрыл глаза и скользнул руками по спине титаниды, прижимая ее к себе, но не отвечая на поцелуй. Лицо и тело Гермеса стало неуловимо меняться; спустя мгновение Лета отстранилась, а он так и остался стоять с закрытыми глазами. – Вот так… а теперь…

Титанида вдруг сбилась и потеряла мысль.

Впрочем, от этого многообещающего взгляда Трехтелой Гекаты мысль потерял бы любой.

***

Голова болела нещадно – примерно как в первый день после недельной пирушки. В ней сталкивались обрывки мыслей, причем мыслей странных и муторных.

Самой странной из них было то, что он категорически не помнил, кто он такой и как его зовут.

– Ну это я, конечно, набрался, – пробормотал он, открывая глаза и критически обозревая окрестности.