Крылья пепла

– Прощай, – сказала Стеша ей в ровную несмотря на годы спину, забрала папку, оделась не спеша, аккуратно волосы под платок убрала и так бы и ушла, аккуратно дверь прикрыв, только Санья не была бы Саньей, не оставь она за собой последнее слово.

– Я про тебя знаю. – проскрипела тен’Газси, пялясь в темное окно. – В «Спокойном светлом» после пожара только у тебя ожогов не было. Потом – были, а сразу, как Барна тебя вытащил – нет. И Лукаш погиб от твоей беды. Не от своей.

– Поборникам сдашь?

– До сих пор же не сдала… Тебе с этим жить.

– Я и живу. Долго.

– В том и смысл.

Дверь прикрыла аккуратно, как и собиралась, хотя душу на части рвало.

Спустилась вниз в коморку, где жила. У всех старших были отдельные комнатки. В последний год перед выпуском никто не учился. Искали работу и большую часть жалования отдавали приюту. Так было заведено. Многие и раньше работать начинали. Стеша не раз уйти думала, но… привыкла, да и мерзавку Санью бросать не хотелось.

Старая стерва… Не могла промолчать? Столько лет молчала.

Лукаш или, вернее, Ллокайт, как его родитель окрестил перед тем, как в приют сдать, тут, в Ллотине, в «Тихом радужном», уже был, когда Стеша с Саньей прибыли. И был он тут, как ни странно, единственный остроухий. Позже еще были, но по приезду – нет. Потому, наверное, они и сдружились.

В тот год Стеше семнадцать было. На самом деле почти семнадцать и выглядела она почти ребенком. Впрочем, Лукаш не на много ее в росте обгонял и по годам тоже. И дрался все время.

Заживало на нем быстро, как на бродячей собаке. Он как-то Стеше показывал специально. Рассадил руку, и они оба смотрели, как медленно-медленно сползается смуглая, чайного цвета кожа. Стешина была светлая, но быстро загорала, и тогда Лукаш переставал дразнить ее зэфирэ – такая восточная сладость, белый, приторно сладкий пористый шарик на шпажке.

В парке наместника, в заросшем углу у пруда, куда старый садовник не добредал, у них был шалаш и детские тайны. И туда Лукаш прятаться сбегал или отлеживаться, если особенно сильно доставалось.

– Ты совсем идиот? Зачем полез? – отчитывала она его, и кривовато штопала разодранный рукав кое-как прополосканной тут же в пруду рубашки. В разогретой на солнце, чуть попахивающей воде кровь не отошла, но рубашка и так вся в пятнах была и разводах, лишних никто и не заметит.

– Они опять гнусности про нас говорили, – хлюпая разбитым носом гундосил Лукаш. Сидел, ссутулив острые плечи и голову запрокинув.