Стань моим мужем, дракон!

Мелодия оборвалась, исказилась, закончилась аккордом болезненно горьким как плач навзрыд.

— Это можно исправить? — вырвалось у меня. Я спустилась со скамейки, села на пол напротив Герраха, скрестив ноги.

Он посмотрел на меня так, словно впервые увидел.

— Не думаю. Ваши маги знают свое дело.

— Тебя будут искать?

Он мотнул головой.

— Никто не знает, где я. Мое место займет другой.

— Как это? — возмутилась я. — Ты ведь не часть механизма, не какая-нибудь там шестеренка, чтобы раз — и заменить тебя на другого.

— Все именно так, шехсайя.

— Что это значит — шехсайя? Я не очень хорошо понимаю твой язык.

— Я удивлен, что ты вообще его учила, — заметил Геррах. — Зачем?

— У меня было много свободного времени, — ответила я.

И я видела в изучении языков больше смысла, чем в выборе нарядов, танцах и пустой болтовне. В последнее время я даже с Ленни Соловьем общаюсь чаще, чем с подругами.

— Шехсайя значит «моя госпожа», — ответил Геррах, но уголок его губ едва заметно дернулся.

— Специально дразнишь меня? — спросила я.

— Что ты, Амедея, — возразил он. — Я простой бесхитростный варвар и говорю, что думаю.

— Я вижу, какой ты, — отрезала я.

— Правда? — усомнился Геррах.

Магия в нем затихла, будто прислушиваясь к нашему разговору.

— Я понимаю, когда ты врешь, — добавила я.

Геррах молчал, изучающе глядя на меня.

— Твоя суть слишком… пылкая, чтобы быть лживой, — пояснила я. — Ты все еще дракон, Геррах. И ты хочешь сбежать, правда?

Он молчал, но мне и не нужен был ответ. Он с такой тоской говорил о своих горах, что и без слов понятно — его душа рвется туда всеми силами.

— Ты злишься на меня, — сказала я. — За браслет. За то, что не оставила шанса на побег.

— Да, — признал Геррах, вскинув голову и обращая на меня пламенеющие глаза. — Ты не бьешь меня и кормишь, и даже — какая щедрость! — позволила помыться в мраморных купальнях. Только мне все это не надо, Амедея. Это все равно рабство. Если бы меня заковали в железо, я бы сломал кандалы. Если бы бросили в яму — выбрался.

Если бы отправили на горячие игры — убил бы всех и получил свободу. А твои оковы не натирают и почти невесомы, но я не могу их снять! И я злюсь, Амедея, очень злюсь. Я ворочался всю ночь на твоих мягких матрасах и не мог уснуть. Хочешь правду? Мне претит твоя ложь. Притворяться кем-то не тем, играть в любовь… Все это не по мне. Давай сделаем все по-настоящему, хочешь?

Я отпрянула, но он смотрел на меня всерьез. Подался ближе, так что я почувствовала жар его тела.