Лета Триглава

Странный барин, чудной. Вроде, и тянет к нему, а рядом находиться – страшно. Да только поворачивать назад поздно, согласилась ведь на работу, а слово свое Беса держала.

– И сколько у вас шатунов в услужении? – спросила осторожно.

– Не так много, – с охотой ответил Хорс. – Может, с десяток наберется, а то и дюжина.

– Дюжина! – воскликнула потрясенная Беса.

С суеверным страхом по-новому взглянула на лекаря. Она одного упыра насилу заборола, от мертвячки едва спаслась – а если таких более десятка?

– Этак можно целую дружину собрать, – сказала она задумчиво.

Она замолчала, встретившись со взглядом лекаря. Подавшись вперед, тот глядел в ответ внимательно и жадно.

Потекли долгие, скучные дни на лекарской службе. Обязанностей у Бесы было, хоть отбавляй: Даньшу на могильник сопроводить, анчуток-пакостников извести, игошей отвадить, соль добыть так, чтобы на глаза надзирателям не попасться, мертвые тела разделать в угоду лекарской науке.

– Писать вас, сударыня, кто обучил? В слове «патология» четыре ошибки! А эти каракули вы и сами не разберете.

Беса краснела и отмалчивалась, но на разнос не обижалась. Сам Хорс писал на диво гладко и так же витиевато, как говорил. Рецепты отпускал – точно лубочные картины, буквы выходили игривые, с завитушками, и всем гостям улыбался, всем ручки пожимал, а гости захаживали разные.

Были женщины в дорогих мехах, с напудренными заплаканными лицами, которых Хорс деликатно уводил в свою опытную и там звенел да лязгал железками, а Хват носил ему горячую воду да полотенца. Выводили женщин под ручки, бывало, сразу вызывали самоходку, и Беса тайно ревновала, хотя, если бы ее кто-то спросил об этом, никогда не призналась бы. Еще не хватало – мехровой дочери к гаддашеву барину ревновать! Узнали бы в Поворове – засмеяли.

Были господа в котелках, с золотыми цепочками, в перстнях и орденах – с ними Хорс вел себя уверенно, а плату брал сразу. Уходя, господа раскланивались почтительно, рассыпались в благодарностях. Вообще же, о чужих тайнах Хорс не распространялся.

– У каждого люда есть право на неприкосновенность частной жизни, – витиевато выражался лекарь, отдавая невидимке-оморочню окровавленные перчатки и полоща руки в теплой мыльной воде.