Лета Триглава

Людовой соли никогда не бывало равное количество, у каждого оно свое и не зависело ни от возраста, ни от пола. Одно только Стрижи знали достоверно – если избыток соли не отнять, тот люд после смерти обязательно навьем чудовищем вернется. Маменька по-глупости да по суеверию утаила – и тятка вернулся упыром.

Беса не хотела бы, чтоб маменька или братец тоже вернулись. Но разве душегубы людову соль упустят? Бросят белые икринки в стеклянный сосуд, а после продадут барину на растопку для самоходки – вот все, что останется от семьи Стрижей.

– Тихо! – это сказал Хорс и остановился, оба сапога погрузив в глинистую жижу. Так и стоял спиной к могильнику, устремив к подлеску немигающий взгляд. Усы над губой блестели от влаги.

– Не слышу, – также шепотом ответил Даньша.

– Наверное, показалось, – с видимым облегчением сказал Хорс и медленно выпростал ноги из грязи.

Беса тоже прислушалась и тоже ничего не услышала, но тянущее предчувствие подняло волоски на ее шее. Что-то огладило затылок лягушачьей ладонью, и она втянула голову в плечи.

– А лучше бы завтра вернуться, – прошептала она.

– Завтра тут уже нечего будет делать, – ответил Хорс. – Думаешь, мало желающих на свежей могиле пировать?

– Могли отпировать уже, – возразила Беса. – От заката до навьего часа и откушать, и поплясать, и пожениться можно.

– Не пировал никто, – вмешался Даньша. – Я за этой могилкой в оба глаза следил, а еще сторожу штоф браги поставил, он мне по огневой связи каждую четверть часа докладывал.

– Это как по огневой? – не поняла Беса.

– А огневым шариком с оградки мигал, – пояснил Даньша. – Мне из мастерской хорошо могильник виден, как на ладони. Не приметил только, горит ли сейчас окошко в сторожке.

Начал было поворачиваться, но Хорс схватил за руку и покачал головой – рано. Затем повернулся к Бесе и приподнял брови – пора?

– Думаю, пора, – разрешила она.

Хорс бросил впереди себя горсть оборванных с сорочки пуговиц. Те бесшумно попадали в молочный туман – что есть, что нет.

– Теперь сохрани Мехра, – выдохнула Беса и, повернувшись, выставила вперед зеркальце на деревянной рукояти. В нем отразился бледный, дрожащий туманный свет, и по этому лучу, как по тропинке, пошли они вглубь могильника.

Шли, точно слепые, выставив в тумане руки. Крушина и шиповник цепляли за рукава и подолы. Под ногами похрустывали ветки. Даньша бегал от одного камня к другому, водя пальцем по высеченным надписям и примечая одному ему ведомые знаки.