Палач, скрипачка и дракон

Хлопали стоящие поодаль Ульрих и Ева. Хлопал и кто-то еще, кого они привели с собой. Сгорбившаяся тень, лица которой Энрика пока не могла разобрать.

– Великолепно! – воскликнул Норберт. – Браво! Потрясающая наглость! Этой скрипки лет сто не касался ни один человек, с тех пор как умер Тристан Лилиенталь.

– Кто такой Тристан Лилиенталь? – спросила Энрика.

– О! Величайший скрипач. А это – его первая скрипка, которую он подарил хозяину сего замечательного кабака за то, что тот смилостивился над ним и накормил. Тристан тогда голодал и скитался, и нашел приют в Ластере.

Да как ты могла о нем не слышать? Его именем названа филармония!

– Филармония? – Это слово Энрика знала. Так называлось что-то вроде рая земного для музыкантов. Далекое и мифическое место.

– Ну да, – продолжал Норберт. – Та самая, где конкурс.

– Конкурс?

– Да прочитай ты, чего на стенке-то прикноплено!

Энрика повернулась к стене. Прямо под тем местом, где висела скрипка, была пришпилена самая большая и свежая бумага.

«Ежегодный конкурс-концерт имени Тристана Лилиенталя! – гласила она.

– Представление начнется в десять часов новогоднего вечера, до сего момента продлится регистрация участников. Желающих попытать свои силы просим явиться в филармонию с готовой программой (одна соната, концерт или сюита – по желанию) и рекомендацией от музыкального училища. Главный приз – сто тысяч крон».

– Но тебе не победить, – прервал чтение Норберт и отвратительно хлюпнул из кружки.

– Это еще почему?! – немедленно взвилась Энрика.

– Потому что ты, когда играешь, зажмуриваешься.

В таком ее никто еще не обвинял. Энрика привыкла сражаться с чудовищным гнетом церкви, с пренебрежительным отношением к своему призванию, с открытой ненавистью к себе лично. И сейчас она осеклась, хлопая глазами на Норберта, который, хлебнув еще раз, снизошел до объяснений:

– Музыкант, если глаза ужмуривает, он мира не видит, людей не видит. Играет сам себя и для себя. Ну, одному такое понравится, ну, другому. А конкурс тебе не выиграть. Прослушивание – и то не пройдешь.

Вот попомни мое слово.

– Много вы понимаете! – возмутилась Энрика. – Да музыка – это… Это и есть самое глубинное самовыражение! Это – душа, положенная на нотный стан, распятая на нем, как…

– И чего? – Норберт протяжно зевнул. – Думаешь, такая у тебя прекрасная, да интересная душа, чтобы целый мир заворожить? И не мечтай! Мелкая у тебя душонка и – мелочная. Ни широты в ней, ни глубины нету. Всей радости, что пиликать научилась, да дерзить.