Просто фанатка

Серафим Никифорович, к собственной чести, лучше всех сохранил видимое хладнокровие и буквально шипел на нас с отцом, вопрошая, за кого мы только что пили. Я взяла слово, чтобы сообщить тестю, что мы с Филиппом дали клятвы и теперь он принадлежит мне и моему роду. Тем более, что это представляется единственной возможностью для Филиппа начать жизнь с чистого листа, коль скоро было объявлено о его кончине. Так что Филипп Перварай навсегда умер, за что мы и выпили не чокаясь.

И только Серафим Никифорович и Ксения собрались выплеснуть на меня свою злость и претензии, как Пелагея Витальевна пришла в короткий, но остервенелый приступ гнева и велела мужу и дочери — в крайне невежливой форме — закрыть рты.

Она прямо заявила, что не желает слышать от них ни единого слова, если их речи не о том, как они счастливы, что Филипп снова с нами. Скандал утих так и не разгоревшись как следует.

Дальше она обратила всё своё внимание и любовь на Филиппа и весь вечер не отрывала от сына счастливых глаз.

И только она не повела бровью, когда ни я, ни Филипп не пожелали вдаваться в подробности того, как именно мне удалось вызволить его из нави, отбив у Смерти.

Серафим Никифорович и Ксения совершали попытки выведать и выспросить, но с оглядкой на Пелагею Витальевну. Мы не отвечали, а в препирательства они вступать не решались. Пусть мать Филиппа и казалась самым безропотным членом семейства, не считая младших, которых оставили в столице, но любому терпению рано или поздно наступает конец и тогда самые тихие могут превратиться в самых беспощадных и лютых.

Вряд ли кто-то хотел расстраивать Пелагею Витальевну после того, как ей пришлось пережить утрату.

Друзья Филиппа и вовсе оставались в стороне, понимая, что пока наши семьи не придут к некоторому согласию, вмешиваться не стоит.

В конце концов Серафим Никифорович принял новость, что Филипп больше не является частью его рода и даже проглотил тот факт, что, кажется, никогда не узнает о том, что случилось за чертой.

Филипп настоял на том, чтобы мы ничего не рассказывали. Он не желал, чтобы я выглядела виновной в случившемся в глазах семьи. Я открыто заявила, что готова принять гнев его отца и остальных, потому как этого заслуживала. Но Филипп упёрся и попросил оставить решения в отношении собственной крови ему — он твердил что знает, как будет лучше.

Другой причиной его настойчивости явилось то, что он считал опасным раскрывать мою тайну.