У бездны на краю

Самирской расе как никому было известно, какие последствия могло повлечь такое кровосмешение – мы не были даже кузенами, в нас наполовину текла одна и та же кровь, и в далеком прошлом первые поколения самиров совершали такие ошибки и очень скоро поняли – наш народ был создан разумным, словно по образу кого–то, но Диада не поведала предкам, кто был нашим прародителем, – к чему это приводило. Самиры запретили такие браки, а когда появились люди – приняли, как и многое, эти правила от нас…

Второй выход заключался в том, чтобы всё же расстаться, пусть ценой боли и последующего одиночества, но каждый раз, когда я почти решался сделать этот шаг, малодушно отступал.

И третий, самый простой и самый опасный – оставить всё так, как есть, чтобы или эта греховная блажь сошла сама собой к ничему, сменилась дружбой или просто равнодушием, или же дожидаться, когда наконец мы переступим грани и выйдет на свет из тайника в личном кабинете Арэна то самое, давно заготовленное письмо–признание, написанное моей рукой.

После того вечера всерьез мы никогда не заводили о нашем пороке разговора, и единственный, кому я мог хоть как–то высказаться, когда слишком накипало, названный брат Карру, оказался и тем единственным, кому были известны некоторые детали наших сложных отношений, которые по злой насмешке, при всей моей циничности и решимости, всей набожности Элиа, страшных ссорах, случавшихся в наших комнатах, за надежными слоями магической защиты, коих было теперь не меньше десятка, обновляемых почти еженедельно во время моего пребывания в городе, не выходило прервать.

Я знал, что Эль иногда пыталась флиртовать с дворянами столицы и теми, кто на время прибывал в город, бывала на своего рода свиданиях, понимал, почему она делала это, но каждый раз в крови вскипала ярость и болезненная, жгучая ревность, смешивавшиеся со страхом, что она уйдет, и от раздора ума, который знал, что я не смогу дать ей ничего, кроме опасности и страданий, и сердца, которое упорно не желало отпустить девушку, становилось только хуже.