Ведущая на свет

— Генри, нам нужно уходить, слышишь, — тихо пищит Агата, пытаясь выпутаться из голодной хватки, которую Генрих старательно маскирует под голодные объятия, — ты влез в драку, это наверняка отразилось в сводке. И скоро прибудет Триумвират.

Наверняка…

Не только подрался ведь, но и несколько кладбищенских вазонов снес не очень метко отброшенными демонами. И три надгробия. Урон смертному миру всегда был неприятной строчкой в таблице греховного кредита.

Только это сейчас не важно…

— Куда же мы пойдем? – тихо и терпеливо спрашивает Генрих, будто невзначай соскальзывая ладонями на талию девчонки.

— Я не знаю, — Агата встряхивает головой, — нам нужно, чтобы вы где-то пересидели то время, что мне нужно на объяснения перед Триумвиратом. Я кое-что поняла, Генри. Кое-что очень важное…

«Я тоже понял», — в тон ей молчит Генрих, а сам заставляет себя разжать хватку и чуть подталкивает птичку к Анне.

— Тогда давай мы поищем убежище для нас, как думаешь?

Она даже не думает, что если бы ему было нужно – он бы и сам себе убежище нашел. Она торопливо кивает, надеясь, очевидно, что и в этом вопросе она сможет чем-нибудь да помочь.

— Идите вперед, — глухо приказывает Генрих, — мне нужно немного подышать, я вас… Догоню.

Он успевает обменяться красноречивыми взглядами с суккубой, что ждет Агату, и усмехнуться при этом.

Не ты одна помнишь, как эта девочка за тебя молилась, дорогая.

Они делают пять шагов по дорожке – а Генрих взлетает по ступеням к двери склепа.

Агата замечает, что он не идет за ними – а Генрих уже вгоняет лимбийский ключ в замочную скважину, не целясь.

Агата бросается назад, и мелкие камушки летят из-под её ног, а Генрих спиной вперед шагает туда, в Чистилище, бросая последний взгляд на взъерошенную, раздосадованную, его птичку…

Она все равно не успеет. Дверь захлопнется до того, как она, вспомнив про крылья, взлетит на крыльцо, к двери склепа.

Она выберется. Она – точно выберется. Сейчас, когда Агата осознает собственную силу – а она осознает, иначе не бросалась бы обниматься с исчадиями и гладить голодных суккуб, она просто не может не выбраться.

А вот Генриху в Лондоне делать нечего.

В конце концов – он исчадие, и для таких как он в посмертии только одно место. Оно ему известно. Оно недалеко.