Ведущая на свет

— Генри, — птичка заливается румянцем, и в сумраке коридора этого не видно, но Генрих чует её зашкаливающее смущение и все додумывает сам, — ты что творишь?

— Целую тебя, — невинным тоном откликается демон и касается кончиком языка мочки нежного ушка, — тебе не нравится, а, моя птичка?

— То есть мне мерещится, что ты меня хочешь затащить в постель, да? – насмешливо фыркает Агата, явно заблудившись между честным «мне очень нравится» и воплями скромности, требующей это скрывать.

Будто сам Генрих не ощущает, как тихонько вздрагивает Агата от каждого его поцелуя, доставшемуся её чувственным точкам.

— Постель не обязательна, — парирует демон, крепче зажимая Агату между своим телом и стеной, — ты даже не представляешь, сколько вариаций на вольную тему у той же стеночки я знаю. И потом, я ведь обещал тебе наказание, если в твой выходной увижу тебя в Лондоне, помнишь? Вот. Это – оно!

Губы Генриха опускаются чуть ниже, касаясь изгиба нежной шейки, и Агата тихонько ловит ртом воздух.

— Хочешь, чтобы я остановился?

Генрих в принципе очень любил этот вопрос, но почему-то ответ Агаты его волнует сильнее прочих. Эта птичка уже проболталась о том, что опыта у неё в этом вопросе никакого. И да, ему нужно её внятное согласие. Оно подпишет последнюю строчку в песне победы Генриха Хартмана.

— Так что, остановишь меня? – мягко мурлычет Генрих забывшейся и не ответившей ему сразу девушке.

— Ты точно Адама с Евой не искушал? – хмыкает Агата и сама подставляет свою шею. — Или в этом случае Адаму бы Евы не досталось?

По губам Генриха ползет насмешливая улыбка. Только эта безумная девчонка умудряется одновременно и подыгрывать ему, и в то же время упрямо игнорировать львиную долю хоть той же «игры мышцой».

Будто все это ей совершенно неважно, а Генрих ей нравится вот так, сам по себе.

Она же вела себя как девчонка, игравшая со стеклянными шариками, усевшись меж лап у чудовища. А чудовищу вообще-то полагалось сожрать маленькую нахалку, но он уже который день смотрел на неё и не мог оторвать зачарованных глаз.