Во имя Камелота

— Уже глубокая ночь, а завтра насыщенный день. Леди должна выглядеть на празднике свежо и энергично. Поспи.

Леди. На сей раз без издевки.

— Ты останешься? — осторожно, с надеждой спросила Трина.

Короткий кивок.

— Я побуду здесь, пока ты не уснешь, как и сказал.

— Почему ты делаешь это?

Она правда не понимала. Его взгляд встретился с ее, синие глаза прожигали насквозь, смотрели в душу.

— Потому что очень хорошо знаю, что такое кошмары.

***

Гавейн не стал пояснять, что значили его последние слова. Разочарованно, но с пониманием Трина кивнула и на удивление послушно отправилась в кровать, сказав, что он прав и ей нужно отдохнуть перед праздником, ведь король, наверняка, запланировал очень многое.

Гавейн знал, что так оно и было. Белтайн был важен для народа, и его всегда отмечали с размахом.

Ему бы и самому не помешало отдохнуть, но он уже давно привык обходиться лишь парой часов сна — несколькими часами, если повезет. И дело было не только в жизни воина, которую он вел.

Когда Гавейн сказал, что хорошо знает, что такое кошмары, то совсем не лгал.

Они мучили его с самого детства, превращая ночи в пытку, которая иногда казалась бесконечной.

Если быть точнее, они приходили почти каждую ночь с того самого дня, когда отец впервые взял его с собой на казнь. До тех пор, пока он не стал достаточно взрослым и сильным, чтобы справиться с этим. С мальчиком, которым он был. С собой.

***

В тот день было холодно, промозгло, а с неба лил сильный дождь. Гавейн плотнее кутался в меха, стараясь не дрожать: пусть только он посмеет, и отец будет очень недоволен.

Ему было всего шесть, но короля Лотиана это не волновало: наследник его престола должен быть сильным и стойким с малых лет, а еще должен уметь принимать неприятные решения и мириться с видом крови, отрубленных голов и сожженных тел.

Но Гавейн не хотел мириться. Не хотел стойко смотреть с балкона замка на человека, которого пара рыцарей тащили по сплошь покрытой мокрой грязью площади к помосту в центре. Человек был стар и выглядел немощным, его плечи сотрясались от рыданий, а горло надрывали крики – он громко пытался донести до короля, что не делал, не совершал преступления.

Но король был глух, как и толпа, плотнее сжимающая кольцо вокруг помоста. Предвкушение овладело ими, оно разливалось в воздухе. А еще – страх. Но, как ни удивительно, его было меньше.

Пытаясь понять, какие из чувств владеют отцом, Гавейн решился взглянуть на него. Сжатая челюсть, глаза сверкают, лицо напряжено.