Ель

Кто-то раскидал ножи по всему дому, и это определённо была не сова Филипповна.

Леденея от кончиков пальцев до кончиков волос, я прошла в сени: входная дверь оказалась приоткрыта, хотя, помнится, запирали её как следует, на засов да на щеколду. Теперь же через щель сочился мрак, наполненный шелестом крыльев и отдалённым воем.

Я поскорее затворила дверь, засов с грохотом упал в пазы. Но стоило отвернуться, как дверь с душераздирающим скрипом вновь открылась сама по себе.

Похоже, кто-то из лесных монстров или из Инычужей решил надо мной подшутить, подумала я.

Спустя пару минут, несмотря на все мои старания, ножи вновь лежали на прежних местах, грозясь мне остриями лезвий.

В кадку, где не переставала плескаться вода, тоже заглядывать не следовало. Оттуда на меня вытаращилось два оранжевых глаза с вертикальным зрачком – я отпрянула и истерически расхохоталась.

Мой инфернальный хохот в ночи должен был всполошить половину обитателей Скрытень-Леса.

Забравшись в кровать и колотясь от страха, я смежила веки, но сон не шёл. До первых лучей рассвета в моём мозгу лихорадочно работала фантазия, создавая образы, один другого кошмарнее. Зато с зарёй меня сморило за считанные мгновения.

Кикки ворвалась в мою дрёму своим излюбленным способом – распахнув окно и просунув туда руки, чтобы потрепать меня по волосам, ущипнуть и пощекотать.

– Ель, опять ты дрыхнешь без задних ног. А у тебя, между прочим, дверь не на замке. Неужто тать вломился?

Я поворочалась в постели, постанывая и жмурясь от света. Так и подмывало зарядить в кикимору подушкой с криком: «Сгинь, нечисть проклятая! Спать не мешай!». Но Ель у нас была сама вежливость, поэтому, разлепив глаза, подарила ранней пташке лишь кислую улыбку.

– Вроде никто не вламывался. Но тут какая-то мистика ночью творилась, – проворчала я. – Вещи буянили, дверь открывалась, твари неведомые из воды на меня пялились.

– А как же дед-лесовик? – зашептала Кикки, воровато озираясь, точно мы с нею заговор плетём.

– Ох, верно. Уборка, – убито вздохнула я.

От повинности в камуфляжной мастерской было не отвертеться. Пособирав по углам вёдра со швабрами (мой ночной дозор плачевно сказался даже на тех вещах, которые вели себя смирно), двинулась я нетвёрдой походкой к обиталищу деда-лесовика.