Когда ночь сменяет ночь

И я была в Эксе, который ты утопил в крови, прежде чем объявить его своим. Но там мы говорили о Доминике, а не о тебе.

— Не сомневаюсь. И что же ты хочешь знать?

— Что-нибудь из твоей смертной жизни. Например… был ли ты женат?

— Дважды, — без заминки ответил Арент.

Я удивлённо подняла брови.

— И… у тебя были дети?

— Единственный родился мертвым.

— А твои жёны? Они…

— Умерли, — закончил мысль Арент.

— Надо думать. Но — до того, как ты стал бессмертным?

В уголках губ Арента угадывалась улыбка, но он продолжал терпеливо отвечать на мои вопросы.

— Первая — да, другая уже после.

— И кто её убил? — наугад спросила я. — Тот, кто тебя обратил?

Улыбка Арента стала отчётливее.

— Её убил я.

— А твоя первая жена?

— Думаю, ты сама знаешь ответ.

— И её тоже, — заключила я. — И почему? Она была дурна собой и плохо готовила?

— Она была красавицей. И кроткой, как голубка. Приготовлением пищи занимались слуги. Но брак с другой был более многообещающим.

— Как легко ты забываешь о своих привязанностях.

— Разве я говорил, что был к ней привязан?

— Понимаю, брак по расчёту. Но если она была так красива, а ты так восприимчив к женской красоте, странно, что её красота тебя не тронула.

Арент уже отставил кочергу и облокотился о край камина. Разговор его, по всей видимости, забавлял.

— Меня трогала её красота. Но, как видишь, недостаточно.

— А та, ради которой ты её убил?

— Она также была привлекательна.

— Но, очевидно, тоже недостаточно.

Арент только слегка склонил голову.

— И зачем понадобилось убивать её?

— Она выполнила своё назначение и стала более не нужна.

Усмехнувшись, я поднялась с кресла и неторопливо направилась к нему.

— По-моему, здесь наблюдается определённая закономерность. И сам собой напрашивается вопрос: что будет со мной, когда своё назначение выполню я?

Арент не сводил с меня насмешливо-испытующего взгляда.

— И какое же назначение ты должна, по-твоему, выполнить?

— Скажи ты мне.

Почти с садистким удовольствием я наблюдала, как в его глазах снова загорается только что с таким трудом подавленная страсть, как преображается его невозмутимое лицо, и выражение высокомерия сменяется нежностью.

— Почему ты всё-таки выбрал меня?

Арент снова приник губами к моей ладони.