Мой Пилигрим

Сердце к сердцу. Для меня не прошло и нескольких часов, как я вынырнула со страниц, где Патрик пылал отчаяньем и безнадежностью к самой открытой душе. Со страниц, где он – самая могущественная сила мира, не мог ничего сделать для себя или для нее. И не только спасти или защитить. Он не мог ее поцеловать. Он не мог согреть своим теплом. Не полное, скованное цепями рабства, чувство. Да и сколько тогда его душе было лет? Юнец! Неискушенный мальчишка!

Я решительно закрыла глаза и сказала:

— Раз нравлюсь, то поцелуй.

Сам воздух в палате стал биться также, как и его сердце. Отдавало в уши, как будто звуковая волна под водой, проникая и тревожа до самых глубин. Я вся наэлектризовалась, зазвенела нервами и готова была встать на цыпочки, не в силах стоять ровно от напряжения. Грим не поцелует – он бросится и разорвет. Он жаждет так сильно, что не сможет быть нежным. Вцепится, вопьется, прокусит до крови!

И опять обманулась. Никаких пылких страстей и влечений. Я почувствовала тонкое и холодное касание.

Очень робкое, мертвенно недвижимое, будто губы Грима были вырезаны из мрамора. Все вокруг полыхало. А поцелуй оказался ледяным и скованным.

Вот дурак. Я же разрешила, сама попросила, сама согласилась – где воля чувствам? Неужели самой придется быть смелее дракона, смелее мужчины, который по годам старше меня чуть ли не вдвое? Приобняла за плечи и почти задохнулась, когда почувствовала его ладони на талии. Какие же они ледяные! Целовал скромно, а обнимал и того скромнее.

Я беззастенчиво разомкнула холодные губы языком и лизнула обалденные почти звериные клыки — мой Пилигрим! Мое чудовище! Мой Дух Жажды! И мой первый в жизни поцелуй!

Под веки проник свет, и Грим резко подался назад. Я не заметила, как ладони с плеч скользнули выше, я хотела обнять за шею, хотела зарыться пальцами в черные гладкие волосы.

— Нет, Тио!

Ладонь только что ярко светилась снежным завитком, но уже угасала, касаясь воздуха, а не его кожи.

— Я не нарочно… но почему нет? Ну, что не так? Что неправильно?

— Не залечивай!

— Почему?

Его голос стал глуше, а тон жестче.

Не от злости, а от уверенности в том, что говорит:

— Эта душевная боль – знак, что еще ничего не искуплено. Она должна уйти сама, и только тогда я пойму, что прощен. Нельзя исцелить наказание, Тио...

— Я знаю, что жизнь несправедлива, но не настолько же!

Мы замолчали. Грим не сводил с меня глаз, дышал глубже спокойного и воздух вокруг не становился разряженнее.