Мой Пилигрим

Мы и Святой Орден будем служить одной цели!

— Да будет Небо вам в этом в помощь, — воскликнула девушка, — если правда все, что вы говорите.

— Правда, — глухо подтвердил Титул, — только никто из нас не может этого сделать.

— Ваш брат…

— Мой брат дурак и пьяница. Мой сын жаждет власти. Я не доверю никому из них стать повелителем. Я доверяю только себе, ибо никто так не радеет за мир и очищение собственного имени, как я сам. И доверяю тебе, иначе бы не рассказывал тебе всего сейчас.

— Почему?

— Мы не знаем, как его пробудить.

Глаза девушки расширились от удивления, ибо все века каждый был уверен в обратном как в непреложной истине.

— На смертном одре наш предок не открыл тайны, но… — вкрадчиво продолжил Титул и в его взгляде промелькнул огонь, — если не быть глупцом, то можно и догадаться, что к его пробуждению, или точнее – призванию к жизни способны лишь те, в ком есть магия. А в тебе она есть, Тактио.

Он многозначительно выставил вперед подбородок, указывая девушке за спину, на ее ладони.

— Не наша с тобой вина, дорогая, что сердца наших предков были темнее и глубже, чем пропасть за Замком… настал час исправить ошибки.

Титул подошел к ней близко, навис, взирая с высоты своего роста, а Тактио уже некуда было отступать – позади лишь запертая дверь.

— Разбуди его, истинная Колдунья. Оживи. За столько столетий случилось такое чудо, и дар проявился в тебе. Не позже и не раньше, а в один век со мной, чтобы твое волшебство и мои добрые помыслы послужили миру.

— Но я не знаю как.

— Подумай, вспомни. Наверняка отец рассказывал тебе об этом, быть может, как о сказке или как о простой балладе. В каких чертогах Замка он спит? За какой потайной стеной? Мал он или велик?

— Я не ведаю…

— Ты должна всего лишь коснуться его? — Как не слышал Титул, совершенно вжимая Тактио в дверь, хватая ее одной рукой за плечо.

— Я не ведаю!

— Но ты не можешь не знать!

— Я клянусь!

— Лжешь!

Титул пытался, но не умел увещевать и уговаривать.

— Ты скажешь! Скажешь! Ты лжешь мне, мерзкая Ведьма!

Я сам свернулся и скрючился, но не мог ни не видеть, ни не слышать этого.